Юлия Марчина – ДОМОЙ (страница 9)

– И правильно. А я вот без трёх ложек не пью.

Федя потянулся к его кружке. Рома отодвинул её подальше.

– Тебе рано, лось. Вот подрастёшь – сначала чай, потом кофе, потом коньяк. Всё по порядку.

Яна чуть улыбнулась.

Рома, подхватив Федю, поднялся.

– Так, – сказал. – Погода вроде ничего. Пойдём гулять? Петропавловка рядом.

Яна не успела испугаться и придумать отговорку.

– Ты давай собирайся, – он уже шёл в комнату, обернувшись через плечо. – Приготовь парню эти его банки. Я в рюкзак возьму. Хоть на целый день можно, если Фёдор не закапризничает.

– Его пока можно на коврик, на пол, с игрушками, – предложила Яна. – Он не любит сидеть на руках, когда можно на полу играть.

– У меня любит, – Рома подмигнул Феде. – Но, если хочешь, давай плед подстелем. А ты, – он глянул на неё, – собирайся.

И пока сын играл на полу, кряхтя и гремя погремушками, Яна умылась, привела себя в порядок. В зеркале увидела бледное лицо с тёмными кругами под глазами, пряди торчали из косы. Но ничего, не на подиум же идти. Надела длинный сарафан в пол, сверху голубую рубашку, полы которой завязала узлом под грудью. Подумала, что выбрать: кеды или босоножки, чтобы комфортнее было долго гулять. Решила, что в кедах удобнее. Федю одела в лёгкий комбинезон, на голову тонкую шапку. Малыш вертел головой, вырывался, пытался схватить её за волосы.

Рома уже собрал рюкзак. На пару минут прикрыл дверь – переодевался.

В прихожей Яна взялась было за коляску, но Рома остановил её.

– Не надо. Я сам спущу. Ты пацана возьми.

Она не спорила. Уже поняла: бесполезно. Он закинул рюкзак за спину, взял коляску в руку.

– Погнали.

Они спустились во двор-колодец. Было не жарко, тихо и солнечно. Рома шёл чуть впереди, уверенно катя коляску. Яна шла рядом, наблюдая за ним. Казалось, он вырастил уже не одного ребёнка. Ей было неловко, что он тратит на них время, свой выходной, когда мог бы отдыхать. Но сказать об этом она не решилась, боясь, что он согласится и прекратит.

Нет, Рома не мог быть её отцом – тем человеком, который иногда присылал небольшие деньги, и на этом, в целом, всё. Он не был похож на того, кому плевать на своего ребёнка. Или же она просто очарована им? Его надёжностью, заботой, тем, как он держит Федю, как шутит, как идёт впереди и катит коляску, словно это самое естественное для него дело. Мать когда-то ей говорила: «Не хочешь разочароваться в человеке – не очаровывайся». Яна тогда не понимала. Много позже только дошло.

Они направились к Петропавловке. Рома рассказывал что-то: про город, про Неву, про то, как здесь всё менялось за последние годы. Голос у него был спокойный, низкий, чуть рокочущий, и он не ждал от неё ответов. Можно было просто молча кивать и идти рядом. Яна слушала, улыбалась. Ей нравилось, что они выглядят как семья. Это было странно – и примиряло с тем, что происходило в её жизни за последние месяцы.

А ещё она определённо хотела его, просто и примитивно – физически, телесно. После долгого, мучительного периода, когда Дима не прикасался к ней, сначала из «осторожности», потом из-за Ритки, тело было заморожено и забыто. Она сама о нём забыла. Не было ни времени, ни сил, ни желания. Только Федя, кормления, подгузники и бессонные ночи.

И вот наконец она впервые за много месяцев выспалась. Федя сыт и спокоен, они в безопасности, а рядом – сильный, заботливый мужчина с низким голосом и большими руками, которые так нежно держат её сына. И её тело проснулось само, не спрашивая разрешения и не дожидаясь, пока мозг всё обдумает.

Они остановились на деревянном мосту. Рома что-то рассказывал, но Яна не слышала – смотрела на его губы: чувственные, нижняя чуть полнее верхней. Когда он улыбался, они казались мягче. Она отвела взгляд, но через минуту снова поймала себя на том, что смотрит.

«Господи, что со мной?!»

Она не была с мужчиной… даже не помнила, когда в последний раз. Год? Нет, даже побольше. Её тело забыло, каково это, когда мужские руки касаются тебя, когда чувствуешь тяжесть мужчины и внутри – эту восхитительную наполненность.

Рома протянул ей несколько монеток. Она, словно очнувшись, спросила:

– Что, прости?

– Ты меня вообще не слушала? – он укоризненно посмотрел на Яну и махнул рукой вниз.

Из воды торчал столбик, а на нём – скульптура зайца.

– Прости, задумалась, – она сконфуженно улыбнулась.

– Говорю, зайца зовут Арсений.

– Как? – она рассмеялась.

– Арсений. Это анаграмма финского названия «Заячий остров» – «Енисари».

Яна хохотала, не в силах остановиться. Арсений!

– Рядом с тобой я всегда чувствую себя королем стендапа, – усмехнулся Рома. Взяв её руку, повернул ладонь кверху и вложил туда монетки. – Давай!

И сам показал, что делать: нужно было попасть на крошечный постамент скульптуры.

Яна попробовала. Монетка, отскочив, шлёпнулась в воду.

– Неплохо, – похвалил Рома. – Хотя бы попала.

Она бросила ещё – мимо. Он тоже пытался. Его монетки быстро закончились. Яна порылась в кошельке, достала всё, что было, и хотела поделиться по-братски, но Рома взял только две, остальное оставил ей. В итоге у него почти получилось, а Яна таки попала! Монета, поблёскивая, замерла между лап зайца.

– Молодец! – Рома схватил её за плечи, слегка встряхнул, но тут же опомнился и отпустил. – Загадывай желание! Только самое сокровенное и шёпотом. Обещаю не подслушивать.

И он демонстративно закрыл уши руками и зачем-то зажмурился. Яна склонилась к перилам, сложила ладони рупором и тихо-тихо прошептала:

– Арсений, хочу вот этого – себе.

И скосила глаза на Рому.

Усмехнулась про себя над иронией судьбы, которая подсовывает ей «Арсения» и спрашивает: «Ну что, теперь поняла?» Ведь Арсений – это имя того хорошего парня, который был в её жизни до Димы. Того, кто не нужен был ей тогда, ведь она искала драму, страсть, ураган, а он был любящим, удобным, правильным и… скучным. И она променяла его на Диму – красивого, недоступного, «не её».

Через массивные ворота они вошли на территорию крепости, гуляя вдоль стен. Яна смотрела во все глаза, слушая Рому. А он, определённо, многое знал. Не только исторические факты, но и различные любопытные домыслы и легенды: о Святом Граале – чаше якобы, спрятанной где-то на территории крепости, о связи масонских символов и геометрии стен, о секретных подземных ходах и тайных тоннелях, об обитающих здесь призраках декабристов.

Федя начал тихо хныкать. Потом громче. Затем зашёлся в требовательном плаче. Яна пыталась его укачать, дать соску – не брал. Тогда открыла банку с овощным пюре. Сын сначала съел несколько ложек, но потом заревел в голос. Покраснел весь.

– Он не это хочет, – тихо сказала она, чувствуя, как лицо пылает. – Грудь.

Рома кивнул, не поднимая глаз.

– Сейчас.

Огляделся: место было открытое, вокруг гуляли люди, кто-то сидел на траве, кто-то кормил уток.

– Идём, – вдруг сказал он.

Она не сразу поняла, но Рома уже достал плед и расстелил его у крепостной стены. Там никого не было, только тень, тишина и крики чаек вдали.

– Садись, – велел Рома, поправляя плед. – Вот сюда, лицом к стене.

Она замешкалась. Он сел первым.

– А ты сядь спиной ко мне, – предложил. – Обопрись. Так удобнее будет, и никто не увидит.

Яна достала ревущего Федю, аккуратно села. Ромина спина оказалась широкой и тёплой даже через одежду. Она чувствовала, как он дышит – ровно, спокойно.

– Теперь, – сказал он, – делайте там всё, что вам нужно.

Она расстегнула рубашку, прикрылась её полами и, сдвинув лиф сарафана, приложила ребёнка к груди. Тот схватил и замолчал, занявшись делом.

Они сидели спина к спине. Яна ощущала каждое его малейшее движение: как он чуть смещался, чтобы ей было удобнее, как напрягались мышцы, когда он поправлял рюкзак, чтобы тот не мешал. И запах его – мужской, отчётливый. Древесное что-то: тёплое, сухое, словно кедровая кора на солнце. И кофе – не свежезаваренный, а тот, что остаётся на губах после глотка. И ещё что-то неуловимое, от чего хотелось закрыть глаза и дышать глубже, чтобы запомнить.

Она и закрыла. Только гладила Федю по голове и вдыхала. Яна не знала, что чувствовал Рома, не видела его лица. Может, он тоже закрыл глаза, а может, смотрел на чаек, думая о чём-то своём. Но всё, что было в Пореченске: одинокие, тоскливые ночи, горечь, унижение, – всё казалось таким далёким и ненастоящим в этот миг.

«Почему чужой человек заботится о нас больше, чем тот, кто должен был? Но кто не хотел», – подумала она.

А этот сидел рядом, спиной к спине, пока она кормила чужого ему ребёнка. Не жаловался, не смотрел на часы, не вздыхал. Просто терпеливо ждал. Яна тут же отогнала эти мысли, потому что если бы начала думать об этом, то разревелась бы прямо здесь, у стен Петропавловки.

Федя наелся, отвалился и задремал, но Яна продолжала сидеть, опираясь на Ромину спину и закрыв глаза. В какой-то момент она откинула голову на его плечо и почувствовала, как он вздохнул чуть глубже. Тёплый ветерок обдувал лицо, шевелил волосы. Вдали шумели машины и речные трамваи. Но дольше было уже неприлично, и Яна, поправив одежду, тихо сказала:

– Всё.

Рома не двинулся сразу. Секунду, другую – она чувствовала его ровное дыхание. Потом он встал, протянул ей руку, помог подняться. Не смотрел в глаза. Свернул плед и сунул в рюкзак.

Яна переложила спящего Федю в коляску, укрыла пелёнкой и опустила козырёк.