Юлия Мадора – «Сказать все…»: избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XX веков (страница 31)

Смотри, как пламенный поэт, Вниманьем света упоенный, На свиток гения склоненный, Читает повесть древних лет!

Пламенный поэт — это друзьям было хорошо понятно — К. Н. Батюшков, один из самых горячих и преданных поклонников того «гения», который написал «свиток», «повесть древних лет».

Когда появились восемь томов «Истории», Батюшков задумал написать сочинение в «карамзинском духе» — и Пушкин о том говорит в финале своего послания к Жуковскому:

Он духом там, в дыму столетий! Пред ним волнуются толпой Злодейства, мрачной славы дети, С сынами доблести прямой; От сна воскресшими веками Он бродит тайно окружен, И благодарными слезами Карамзину приносит он Живой души благодаренье За миг восторга золотой, За благотворное забвенье Бесплодной суеты земной: И в нем трепещет вдохновенье.

Итак, в послании к Жуковскому — три героя: сам адресат, а также Батюшков и Карамзин. Прибавим четвертого — Пушкина: сознательно или невольно, но, представляя поэта, воодушевленного Карамзиным, в ком «трепещет вдохновенье», Пушкин говорит, конечно, и о самом себе.

Таким образом, перед нами первый поэтический отклик на только что (в феврале — марте 1818 года) вышедшую и прочитанную «Историю».

Повторим, что известные воспоминания о Карамзине записаны семь-восемь лет спустя; стихи же «Когда к мечтательному миру…» сочинены сразу после первого чтения «Истории государства Российского», это живой дневник событий в «Летописи жизни и творчества Пушкина» (датируется мартом — началом апреля (до 5-го) 1818 года).

Не вдаваясь в подробную историю стихотворения[78], отметим только, что в период разлада с Карамзиным (1819–1820) Пушкин сократил послание, сняв панегирик историку; после же прощальной беседы и отъезда на юг восстановил полную редакцию и дважды опубликовал ее при жизни Карамзина: в 1821 году в журнале «Сын отечества» и в конце 1825‐го в сборнике стихотворений.

Послание «1818–1825 года» — важный эпизод прижизненных отношений Пушкина и Карамзина. Одновременно с формированием и публикацией этих стихов происходили и другие события, касавшиеся обоих писателей и приближавшие пушкинскую попытку «сказать все…».

1820–1826

Пушкин — в Кишиневе, Одессе, Михайловском. Огромное, быстрое созревание поэта происходит вдали от «северных друзей», и, хотя они могут судить по тем сочинениям, что приходят с юга, многое в умственном, политическом, поэтическом развитии Пушкина непонятно или не совсем заметно Жуковскому, Вяземскому, А. Тургеневу и другим спутникам прошедших лет. Вдали от Пушкина находится и Карамзин, работающий над последними томами «Истории государства Российского», и можно уверенно сказать, что историограф куда хуже различает поэта, нежели поэт историографа… Прямых писем Пушкина Карамзину, вероятно, не было — поэт и позже не решался, не смел его тревожить. Тут сказывались особые отношения, закрепленные именно апрельской беседой 1820 года. Однако Пушкин более или менее регулярно переписывался с ближайшими к историографу людьми и знал, что Карамзины его помнят, постоянно справляются.

Притом, конечно, совсем не нужно представлять Пушкина перед Карамзиным как некоего «виноватого мальчика», стремящегося «искупить вину», и т. п. Признательность, благодарность, интерес к словам и делам Карамзина сочетаются в поэте с самостоятельностью, растущим пониманием своего особого пути, с желанием и умением возразить маститому историографу.

Карамзин же, со своей стороны, доволен последней беседой, удачными хлопотами за Пушкина, но отнюдь не верит в быстрое его «перевоспитание», далеко не все в нем понимает и своего мнения в беседах с Жуковским, Тургеневым не скрывает.

Поэт о том знает и не думает на Карамзина обижаться. Наоборот, по собственной логике приходит все к большему признанию его исторического труда, его личности. Недаром в конце 1824 года Пушкин опять рисует профиль историографа, время этого рисунка точно совпадает с первыми подготовительными заметками к «Борису Годунову».

Так, в «михайловские месяцы» 1824–1826 годов сходились воедино любовь и уважение Пушкина к Карамзину, надежда, что тот поможет выбраться из неволи; а с другой стороны, ворчливое непонимание самого Карамзина, впрочем постепенно отступающего под «натиском» Вяземского, Жуковского, А. Тургенева. Именно в это время, после двух стихотворных пушкинских «воспоминаний», притом что образ Карамзина постоянно присутствует за строкой пушкинских писем и творческих рукописей «Бориса Годунова», наступает черед «Записок»: и, может, оттого поэт особенно любопытен и внимателен к словам и делам историографа, что уж включил его в число своих героев?

Сама идея писать мемуары была связана с обострившимся в середине 1820‐х годов чувством истории, чувством итога. Среди тех, кто в эту пору также был полон разнообразных предчувствий, — сам Карамзин. Достаточно прочесть его последние письма к нескольким близким людям, чтобы обнаружить там печальное, фаталистическое, профетическое начало: «Страшные изменения в свете и душах! Не все хорошо, как думаю, в почтовой скачке нашего бытия земного…»

Карамзин ощущает приближение конца своей жизни, своего времени. Пушкин же торопится начать «групповой портрет» уходящей эпохи, где почтеннейшее место отдается Карамзину…

Затем ударило 14 декабря. Событие, потрясшее Россию, Пушкина, Карамзина, многих друзей и приятелей — как «замешанных», так и непричастных. Потянулись страшные месяцы арестов и следствия. Карамзин простудился на Сенатской площади, наблюдая события, и следующие несколько месяцев смертельная болезнь то наступала, то несколько отступала. Получив известие о болезни, Пушкин чрезвычайно встревожился, и его взволнованные строки открывают, сколь многое связывало поэта с историком все эти годы, несмотря на несогласия и недоразумения: «Карамзин болен — милый мой, это хуже многого — ради бога, успокой меня, не то мне страшно будет вдвое распечатывать газеты» (Плетневу). 22 мая 1826 года Карамзина не стало. Через несколько недель Пушкин просит Вяземского написать жизнь Карамзина: «Но скажи все…»

13-й том

Что же означал в 1826 году «приказ» Вяземскому (и самому себе) — написать жизнь Карамзина, сказать все? О его близости к Александру I, умеренно консервативных взглядах, критике революционеров — об этом писать было можно, и в этом направлении старались «холодно, глупо, низко» различные российские журналы. Понятно, Пушкин говорит о необходимости осветить и другую сторону — смелость Карамзина с любым, даже высочайшим собеседником, его критические оценки господствующего порядка, сложный взгляд («любимые парадоксы») на соотношение рабства и свободы; наконец, требовалось напомнить о «верном рассказе событий» в карамзинской «Истории», особенно в IX томе, посвященном времени Ивана Грозного. Наш рассказ возвратился к лету 1826 года, когда разговор о «13‐м томе» Карамзина, то есть биографическом очерке, мемуарах, Пушкин вел, уже располагая замечательным «карамзинским фрагментом» собственных Записок.

В письме от 10 июля 1826 года поэт, призывая Вяземского писать о Карамзине, умолчал о собственном труде, возможно, из соображений конспирации. Письмо шло по почте в дни приговора и казней…

Через несколько дней поэт отправил (вероятно, с оказией) в Петербург, в родительский дом, письмо к сестре, Ольге Сергеевне, но письмо не застало ее в столице — она присоединилась к семьям Вяземских и Карамзиных, которые отдыхали в Ревеле. Мы точно знаем, что Лев Сергеевич Пушкин переправил послание старшего брата в Ревель, куда оно прибыло 30 июля (см. XIII, 290). Хотя письмо не сохранилось, но известно, что именно там поэт впервые признался в существовании его воспоминаний об историке.

На другой день, 31 июля, Вяземский отвечал и на письмо Пушкина от 10 июля, и на сообщение Ольги Сергеевны:

«Сестра твоя сказывала, что ты хотел прислать мне извлечения из записок своих относительно до Карамзина. Жду их с нетерпением <…> Ты советуешь писать мне о Карамзине: рано! Журнальную статью, так! Но в этом случае: поздно! Карамзин со временем может служить центром записок современных в роде записок Гара, но гораздо с большим правом, чем Сюар. Все русское просвещение начинается, вертится и сосредоточивается в Карамзине. Он лучший наш представитель на сейме европейском. Ты часто хотел писать прозою; вот прекрасный предмет! Напиши взгляд на заслуги Карамзина и характер его гражданский, авторский и частный. Тут будет место и воспоминаниям твоим о нем. Можешь издать их в виде отрывка из твоих записок» (XIII, 289).

«Современные записки вроде Гара» — это книга «Исторические мемуары о жизни господина Сюара, его сочинениях и 18‐м столетии». И автор этого труда Доменик-Жозеф Гара (1749–1833), и его герой Жан-Батист Сюар (1734–1817) были литераторами, политиками, публицистами. Они пережили много бурных приключений, взлетов, падений, как до Великой французской революции, так и во время ее, при Директории, Консульстве, империи, Реставрации[79]. Хотя Гара был хорошо знаком с Сюаром (и, между прочим, располагал его мемуарными заметками), но, как видно уже по заглавию труда, стремился написать историю века; пытался представить в Сюаре характерные черты «современного героя».