Юлия Лялина – Магические изыскания Альмагии Эшлинг (страница 28)
Как же холодно…
…и как же бесполезно. Не успела она сделать двух шагов, как вся вода утекла сквозь пальцы, хотя ладони были сжаты плотно почти до боли.
Эту воду нельзя было унести. По крайней мере, нельзя так.
Альма вновь стала озираться, в отчаянии ища хоть какое-нибудь подобие чаши, хоть какой-нибудь сосуд, который поможет ей набрать и унести упрямую влагу.
Но ни вокруг, ни у неё самой ровным счётом ничего не было.
Сорока, наблюдавшая за её метаниями, насмешливо стрекотнула. Источник, весело отвечая птице, зазвенел громче.
Зазвенел… В порыве озарения Альма дёрнула тесёмки ридикюля, достала плотно увязанный свёрток, размотала слои ткани и извлекала из них покоцанный футляр, в котором хранился столь же покоцанный колокольчик. Поцарапанный, лишённый язычка, неспособный звонить. Зато способный сыграть роль маленького бокала.
Наверное.
Это была последняя идея. Последний шанс. Альма с замиранием сердца подставила хрустальный колокольчик под хрустальный источник.
Звон усилился, раздвоился. Струя воды била в стенки колокольчика – но не могла их пробить.
Зато могла их заморозить – и Альме почудилось, что в руках у неё прозрачный лёд, сердце снежной бури, воплощённый холод.
Скорее к стоянке, к лошади!
Не придерживая подол платья (ведь обе руки были заняты), почти не глядя под ноги, увязая в мягком мхе, Альма бросилась назад по тропинке. Которая вдруг стала стремительно зарастать. Вот потянулись ветвями навстречу друг другу деревья, перегораживая проход, вот зазмеились по земле колючие заросли…
…и расступились вновь, пропуская сердито стрекочущую сороку. А заодно Альму, которая изо всех сил старалась не отставать от чудной птицы.
Близ лошадей никого не было – общество, как это заведено, не стало совещаться прямо над одром больного и отошло в сторону, мрачно в чём-то убеждая друг друга, едва ли не споря.
Альма хотела подойти к лошадям незамеченной – и ей это удалось, по счастливому стечению обстоятельств или благодаря чему-то иному.
Захворавшая лошадь была совсем плоха. У неё не осталось сил ржать, на её боках выступила испарина, блестящие глаза помутнели, даже грива казалась какой-то грязной и всклоченной. Лошадь ещё стояла, но её ноги готовы были вот-вот подломиться, а голова опускалась всё ниже. Дыхание было частым, жарким, больным.
Подействует ли? Не сделает ли вмешательство Альмы хуже? Капитан Эшлинг упоминал, что разгорячённых коней ни в коем случае нельзя поить холодной водой, это их погубит.
Но бедная лошадь и так погибала. А принесённая Альмой вода была совсем не обычной холодной водой – она была ужасающе морозной, так что побелели онемевшие Альмины руки, державшие колокольчик, и жаркий воздух вокруг, казалось, похолодел.
Из колокольчика лошадь не напоить – она же не человек, чтобы пить из бокала. А значит…
Альма внутренне сжалась, с трудом разогнула пальцы и сложила одну ладонь горстью. Плеснула туда половину принесённой воды и ткнула лошади в губы – ну же! Пей!
Вода опять утекала. Лошадь казалась отупевшей от мучений, ничего не замечавшей, ни на что не реагировавшей. Но… вот руку обжёг жаркий выдох. Вот бархатные губы ткнулись в ладонь, шевельнулись.
Успела ли лошадь выпить хоть что-нибудь?
Альма поспешила вылить в ладонь всё, что оставалось.
На сей раз лошадь была проворнее, ей определённо досталось хотя бы несколько капель морозной влаги!
Однако для большого животного это почти ничто. Даже не глоток. Мизер.
Альма замерла в ожидании, вперившись взглядом в лошадиную морду, пытаясь понять, изменилось ли хоть что-нибудь.
Лошадь замотала головой и исступлённо заржала, будто ей подсунули жидкий яд, который стал плавить её внутренности. Задёргалась в упряжи, вновь пугая соседок… Казалось, от неё аж пар пошёл.
Альма испуганно отскочила в сторону, чтобы не быть ударенной копытом. И едва не врезалась в господина Карнау, который вместе с кучером и кондуктором бежал к лошадям.
– Что здесь произошло?! – воскликнул он то ли гневно, то ли изумлённо.
– Госпожа, вы в порядке? – торопливо спросил кондуктор, хотя его явно больше волновало, в порядке ли лошади.
– Я подошла её проведать, и вот… – пролепетала Альма, ни словом не обмолвившись ни о роднике, ни о сороке, ни о каких-либо других увиденных и испытанных странностях.
– Ну же, ну же… – господин Карнау и кучер совместными усилиями успокаивали больную лошадь, что давалось им нелегко, ибо та настолько очнулась от оцепенения, что теперь чуть ли не захлёбывалась энергией.
Предсмертный всплеск сил? Или?..
Подоспели остальные пассажиры, людские голоса переплелись со ржанием лошадей, и всё это сделалось таким громким, что хоть уши затыкай.
– Госпожа, как вы? – верная Джулс была единственной, кто вовсе не глядел на лошадей – всё её внимание было сосредоточено на хозяйке, опять умудрившейся неведомо куда запропасть, а затем оказаться в центре событий.
– Со мной всё хорошо, – сглотнула Альма. И вдруг спохватилась, вспомнив: – Прикрой-ка меня!
Если Джулс и удивилась, то не подала виду. Приказы господ не обсуждаются; их причуды – не осуждаются.
А Альма, пока Джулс встала между ней и остальными, проворно обтирала и упаковывала обратно свою реликвию: колокольчик – в футляр; футляр – в тканевый узел; тканевый узел – в ридикюль, на самое дно.
Вроде никто ничего не заметил. Какое им дело было до Альмы, когда с лошадью приключилась очередная напасть?
Или не напасть. Возможно, как раз наоборот. Кучер, окончательно признав в господине Карнау единственного равного себе, то есть человека, сведущего в лошадях, оживлённо обсуждал с ним нынешнее состояние хворой лошади – поразительно похожее на исцеление. Кондуктор, разумеется, был тут как тут и уточнял сроки отправления дилижанса, уже серьёзно выбившегося из расписания. Лейтенант Амико на правах человека, чей род деятельности тоже был связан с лошадьми, порывался давать советы. Даже его флегматичный приятель господин Инмида заметно оживился и принялся сыпать какими-то терминами на иностранном наречии. Господин Дункендур, сейчас более похожий не на гордого льва, а на сонного домашнего кота, победил-таки дремоту, выбрался из дилижанса и поспешил присоединиться к остальным.
Отсутствовали разве что две пожилые госпожи да чета Грюнсамлехтов. Словом, всё второе купе в полном составе. Не потому ли, что там до сих пор находились никем не выброшенные дурманящие букеты?..
Однако мысль о подозрительных цветах была оттеснена в сторону воцарившимся оживлением. Ещё раз проверить лошадей, удостовериться, преисполниться оптимизмом – и вновь пуститься в путь!
Не прошло и десяти минут, как дилижанс возобновил свой ход: сперва медленно, осторожно, затем со всё нарастающей бодростью.
Единственным, кто вовсе не радовался благополучному исходу дела, стал, вот уж неудивительно, брюзгливый господин Грюнсамлехт. От подпрыгиваний дилижанса на кочках он проснулся, его громкий голос вновь доносился из-за перегородки. Сначала господин Грюнсамлехт ворчал на задержку в пути, после этого принялся разносить кучера за спешку, причитая, что дилижанс вот-вот перевернётся. Остановка на станции, за счёт краткости коей дилижанс постарался выиграть время, ограничившись торопливой сменой лошадей и не дав пассажирам времени прогуляться и съесть второй завтрак или ранний обед, была раскритикована господином Грюнсамлехтом в пух и прах – он, видите ли, привык питаться полноценной горячей едой и категорически отказывается от предложенных в дорогу холодных бутербродов. Разумеется, вскоре после отбытия со станции он начал жаловаться, что его морят голодом.
Госпожа Грюнсамлехт была воистину отважной женщиной, встречая все жалобы, попрёки, угрозы со стойкостью скалы посреди бури. Или, напротив, отчаянной трусихой, не смевшей ни единым словом возразить разбушевавшемуся супругу, который постоянно оказывался опасно близок к выходу за рамки приличий. Мало того что она не осаживала его – она потакала ему: сплошные «Да, дорогой», «Как скажете, мой друг», «О Великое Неведомое, как вы правы!», произносимые едва слышным голосом.
Однако натерпеться от господина Грюнсамлехта успели не только те, кто вольно или невольно оказывался от него в непосредственной близости. Кто-то, как Альма и господин Дункендур, с содроганием вспоминал его назойливые бестактные расспросы. Кто-то, как господин Инмида, напротив, был подчёркнуто игнорируем: господин Грюнсамлехт не давал себе труда скрывать пренебрежение ко всем, от кого не пытался тем или иным путём что-либо получить, и империальный пассажир в поношенном костюме имел возможность всецело ощутить презрительное равнодушие к своей персоне. Бойкий и нетерпеливый лейтенант Амико теперь относился к господину Грюнсамлехту с удвоенной неприязнью, не только утомившись его обществом сам, но и оскорбившись за приятеля. Две пожилые пассажирки, вынужденные почти весь день провести наедине с четой Грюнсамлехтов, к вечеру были сами не свои.
Словом, господин Грюнсамлехт успел восстановить против себя решительно всех… Но не до такой ведь степени, чтобы его убить?
И всё же некто оборвал его жизнь.
Глава XIII,
в которой расследуется убийство
К вечеру давящая духота разрешилась ливнем с редкими вспышками молний. Однако дождевая свежесть почти не принесла облегчения. Главным образом потому, что дилижанс не сумел-таки в полной мере наверстать упущенное время и достигнуть намеченной для ночлега станции – гостиницы в предместье крупного города Терлина, считавшегося «младшим братом» столичного Денлена. Вместо неё пассажиры оказались вынуждены заночевать в крохотном трактире посреди ничего.