Юлия Лялина – Магические изыскания Альмагии Эшлинг (страница 27)

Зато господин Карнау не намеревался держаться подальше от лошади, а наоборот, стремился приблизиться и осмотреть её чуть ли не со всех сторон. Спервоначала он столкнулся с отпором державшегося в рамках приличий, но изрядно раздражённого кучера, однако о чём-то тихо перемолвился с ним, заслужил удивлённо-уважительный взгляд, и далее двое мужчин осматривали лошадей сообща. Так уж и быть, включив в свою компанию кондуктора, но весьма настойчиво попросив всех прочих сохранять дистанцию, а лучше всего – возвратиться на места в дилижансе.

Брюзгливый господин Грюнсамлехт, постановив, что здесь не на что смотреть, последовал их указующей просьбе. Его супруга, разумеется, удалилась вместе с ним.

Две пожилые госпожи, которым вновь выпало сомнительное удовольствие делить с четой Грюнсамлехтов одно купе, остались на обочине, встревоженно расспросили всех попутчиков, что те думают о происходящем и не выбьется ли дилижанс из расписания, не получили ни единого сколь-нибудь оптимистичного ответа, ещё немного постояли в нерешительности на усиливавшейся жаре и наконец, пусть без особой охоты, последовали за четой Грюнсамлехтов: в дилижансе, по крайней мере, были сиденья и тень.

Впрочем, тень была и снаружи дилижанса: достаточно было сойти с дороги, пройти по высокой траве, теперь более напоминавшей сено, и укрыться под сенью ольхи. Округлые листья начали желтеть, а их толстые прожилки и вовсе налились алым, кой-какие листья успели опасть, но всё же дерево, пусть не было густым, давало достаточное укрытие от солнца.

Однако недостаточное укрытие от жары. И уж вовсе никакого укрытия от мрачных мыслей. Действительно, как теперь дилижанс доберётся до следующей станции? Неужто им всем придётся идти пешком, много часов по пыльной дороге, под палящим солнцем, с тяжёлыми тюками и свёртками в руках? Или кучер распряжёт захворавшую лошадь и, чего доброго, действительно пристрелит её? Прольёт невинную кровь.

Альма поморщилась и постаралась думать о чём-нибудь другом. Да хоть о тех же букетах! Но и здесь её поджидали сожаления: отчего она выкинула букеты, не догадавшись их разобрать, проверить? Это могло бы стать ключом к разгадке нынешних странностей. Увы, её отяжелевший от дремоты разум до столь очевидного решения не дошёл…

Нечеловеческий смех раздался откуда-то сзади. И сверху.

Альма резко обернулась, и даже сонная Джулс встрепенулась, растерянно хлопая глазами.

На соседней ольхе, среди зелени, золота и багрянца, удалось различить что-то чёрно-белое. И шевелившееся. Да это же сорока! И смех был вовсе не смехом, а сорочьей трескотнёй.

Какое простое объяснение. Заурядное. Безопасное. Но…

– Могу я вам чем-нибудь помочь, госпожа? – Джулс не глядела на сороку, она глядела на Альму. И что-то в облике хозяйки, похоже, внушило камеристке беспокойство.

– Нет, ничем, не сейчас, – рассеянно откликнулась Альма, не отрывая взгляда от крупной чёрно-белой птицы, которая, склонив голову, внимательно смотрела на неё в ответ. – Просто в последние дни я на удивление часто вижу сорок… Или сороку.

– Да, здесь их больше, чем в «Тёмных Тисах», – вежливо поддакнула Джулс.

В её голосе послышалась тень грусти: видимо, она успела соскучиться по поместью и гораздо сильнее желала бы вернуться туда, нежели продолжить путешествие. Тем более что сейчас продолжение стало на редкость затруднительным.

Если бы сорока могла фыркнуть, она бы всенепременно это сделала. Ну а так она просто опустила голову, спрыгнула с ольховой ветви – и полетела к Альме. Однако не снизилась, а заложила над ней крутой вираж, после которого полетела в глубь зарослей, вновь что-то стрекоча. Уже не насмешливо, а как будто требовательно. Зовуще.

Тень сороки мчалась вслед за ней так же быстро, но не по небу, а по земле. Прямо по неприметной тропинке, которой пару секунд назад ещё не было.

Альма тряхнула головой, и прореха меж деревьев и трав затянулась. Не было там никакой тропинки. Не могло быть, некому было её протоптать, незачем было уходить от пустынной, но всё же дороги, в глушь, навстречу топям, где никто не жил. По крайней мере, никто из людей.

Но стоило чуть сощуриться и присмотреться – как вот же она, узенькая, но вполне отчётливая. Растения будто раздвинулись в стороны, подобно театральному занавесу, открыли путь. Куда-то.

– Скажи, ты тоже это видишь? – спросила Альма как можно небрежнее и махнула рукой в сторону тропинки, которая одновременно была и которой не было.

– О чём вы, госпожа? – в голосе Джулс прозвучало неподдельное недоумение.

Она посмотрела туда, куда указывала Альма, и вновь перевела взгляд на хозяйку. Либо странная тропинка ничуть её не удивила, либо…

– Да всё о той же сороке, – на ум не пришло ничего лучше.

– Но ведь она давно скрылась из виду… Госпожа, не жарко ли вам здесь? Быть может, возвратимся в дилижанс?

Что ж…

– И впрямь, недурно бы вернуться, – медленно проговорила Альма, ещё слегка колеблясь, но сердцем уже приняв решение. – Ступай, я скоро подойду.

Желание уйти наконец из-под ольхи, вернуться к обществу, опуститься на упругие сиденья дилижанса и пусть не самой принять участие в беседе, но хотя бы насладиться привычными и умиротворяющими звуками людской речи, а не птичьим стрёкотом и лиственным шёпотом, было сильным, это читалось во всём облике камеристки. Однако её чувство долга было ещё сильнее:

– Разве могу я вас покинуть? Если вам угодно, я подожду здесь.

Верность подчас более неуместна, чем ветреность. Альма высоко ценила Джулс и привыкла на неё полагаться, но именно сейчас решила положиться на иное. На что, возможно, полагаться вовсе не следовало. И чему присутствие Джулс рисковало стать помехой.

– Нет-нет, мне нужно… я хочу побыть одна. Совсем недолго. Ну же, ступай.

На веснушчатом лице Джулс отразилась догадка, камеристка чуть смутилась и не упорствовала более. Лишь повторно уточнила на прощание, не нуждается ли госпожа в каких-либо её услугах, пообещала дожидаться в купе и, придерживая подол, зашагала по высокой траве.

Альма осталась одна. И в тот же миг вновь услышала нетерпеливый стрёкот сороки.

Что ж, надо поспешить!

Трудными были только первые шаги – особенно когда Альма не уследила за собственным подолом и зацепилась за колючку, иссохшую, но до сих пор хваткую и упрямую, не желавшую отпускать дальше по тропе.

Не хватало только повредить дорожное платье!

Впрочем, вскорости на смену высохшей траве пришёл густой мох, мягко прогибавшийся под ногами и усыпанный цветочками, маленькими и светлыми, похожими на звёзды. А вон там что такое красное, похожее на брызги крови? Наверное, брусника; Альма часто ела брусничный джем, но ни разу не видела эту ягоду не сорванной.

Воздух здесь, несмотря на близость топей, был свежее. И приятно пах ягодами, мхом и… чем-то ещё. Если бы у холода был запах, то это был бы он.

Близ дороги деревья и травы изредка колыхались, шелестели от дуновений ветра, а здесь всё затихло. Ни ветерка – воздух такой же стоячий, как вода в болоте. Ни звука. Даже насмешница сорока умолкла.

…Но что это? Звон? Альма крепче сжала ридикюль с немым колокольчиком. Однако тихий хрустальный звук доносился не из ридикюля, его источник был где-то впереди. В нагромождении камней, над которым росло дерево – настолько старое, настолько замшелое, что никак не удавалось его узнать.

Зато на одной из его ветвей примостилось кое-что вполне узнаваемое. Сорока. Замершая, молчавшая. Ждавшая.

Стоило подойти ближе, и всё стало ясно: сквозь камни пробивался родник, маленький, зато звонкий и кристально чистый.

И пронзительно холодный! Альма, подставившая было ладонь, чтобы набрать воды, отдёрнула руку: в неё будто тысяча ледяных игл впились. Безотчётно соединила ладони в попытке согреться – и поразилась холоду собственной кожи: словно не на секунду прикоснулась к источнику, а долго-долго продержала руку в январской проруби.

А несчастную лошадь, наоборот, пожирал изнутри жар… Хм-м-м.

Альма почти не знала магии: встречи с той были редкими, мимолётными, сложными. Зато Альма знала, что средство против жара – холод.

Вот только как донести до их стоянки хотя бы глоток этой обжигающе холодной воды?

Благодаря то ли здешней прохладе, то ли неординарности ситуации разум Альмы заработал быстрее. До того он был подобен механизму, шестерни коего склеила липкая дрёма; теперь механизм полностью очистился.

По счастью, невдалеке виднелось подходящее растение. Сначала Альма приняла его за лопух, а затем вспомнила, что в подобные листья кухарка заворачивала масло. Значит, это был белокопытник. Король белокопытников: одного его листа хватило бы, чтобы сделать пелерину или широкополую шляпу, – настолько он был велик.

Впрочем, сейчас ни в пелеринах, ни в шляпах нужды не было – зато была нужда в ёмкости для воды. Альма аккуратно свернула сорванный лист и подставила его под струю родника.

Тщетно! Вода, нимало не задерживаясь, стала течь сквозь него, словно он вовсе не был для неё преградой. Словно он был мягкой бумагой, а не плотным растением.

Альма пробовала и так, и эдак, и с этим листом, и с другими, складывая их по-всякому, – безрезультатно. Вода отказывалась набираться в них.

Что ж, тогда…

Альма сцепила зубы, приготовилась бежать сквозь заросли, приготовилась терпеть, сложила ладони лодочкой – и подставила под кристальную струю.