Юлия Лялина – Магические изыскания Альмагии Эшлинг (страница 23)

Напротив Альмы с Джулс в купе сели – вот удача! – господин Карнау и благообразная женщина средних лет, чем-то напоминавшая госпожу Эстиминду. Чета Грюнсамлехтов разместилась во втором купе, вместе с пока не знакомыми Альме молодым офицером и убелённым сединами господином, по возрасту примерно равным господину Грюнсамлехту, но не производившим столь отталкивающего впечатления. Даже наоборот: его седина была скорее пушистой, чем всклоченной, и сам он слегка напоминал добродушного льва.

Вновь начали бить часы, дилижансу пришла пора отправляться – но вдруг раздались окрик, топот каблуков по мостовой, краткий обмен репликами с кондуктором, скрип лесенки, ведшей на крышу дилижанса. Похоже, в последний момент подоспел ещё один пассажир, для которого не осталось другого места, кроме как на империале.

И вот, наконец, отбытие!

Лошади тронули мелкой рысцой, поначалу дилижанс двигался едва ли быстрее бредущего старика. Однако вскоре сделался быстрее бегущего мальчишки – запряжённая четвёркой лошадей махина разогналась, и уже не выскочишь оттуда на ходу, не отменишь всё, не вернёшься в «Тёмные Тисы». Не то чтобы Альме хотелось это сделать – но на краткий миг её кольнуло сожалением, будто она покидала родные края навсегда, а не на каких-то пару недель.

Джулс рядом тоже была напряжена, и при взгляде на неё Альма отметила, что камеристка побледнела, веснушки на её вздёрнутом носу стали заметнее. И этот же самый нос она время от времени забавно морщила – борясь не то с насморком, не то с подступавшими слезами.

Ни Альма, ни Джулс ранее не покидали «Тёмные Тисы» ради путешествий – и Джулс, по всей видимости, отнюдь не хотела покидать. Даже на столь короткий срок, даже ради блистательного Денлена, который для неё, не вздумай её хозяйка отправиться в путь, был бы абсолютно недосягаем, как прекрасная невозможная мечта.

Но что если Джулс никогда и не мечтала о Денлене? Что если её чаяния не простирались далее «Тёмных Тисов», – а теперь она оказалась с корнем вырвана из родной земли, из привычного окружения?

«Мы скоро возвратимся, – подумала Альма, стараясь заглушить непрошеные угрызения совести и нежданное беспокойство. – Через пару недель мы снова будем в „Тёмных Тисах“, и всё вернётся на круги своя».

Однако пусть Альма искренне так считала, уверенность отчего-то изменила ей.

Да ради Великого Неведомого, что могло случиться?! Почтовые тракты Бонегии считались безопасными, и пусть путешествие двух девушек без мужского сопровождения, с консервативной точки зрения, выглядело слегка экстравагантно, всё же в нём не было – не должно было быть – ничего по-настоящему рискованного или предосудительного.

За пребывание в Денлене тоже можно было не тревожиться: госпожа Эшлинг при помощи обширной переписки подыскала-таки для Альмы три вполне приличных варианта постоя. Выбранный отель и вовсе располагался столь близко от клуба магов «Абельвиро», что не будь наём экипажа правилом хорошего тона, до клуба можно было бы дойти пешком.

Клуб магов «Абельвиро»… Знаменитый, влиятельный, вожделенный – но что ждало её там, Альма никак не могла предсказать.

Она глянула на попутчиков – не склонен ли кто-нибудь из них завязать беседу? Но господин Карнау, не изменяя своей молчаливости, упорно смотрел в окно, а незнакомая госпожа смежила веки и, похоже, намеревалась подремать, добирая оборванный ранним подъёмом сон.

Так что Альме не с кем оказалось говорить – оставалось лишь слушать. Шелест листьев, свист ветра, цокот копыт, трескотню сороки…. Интересно: той же самой – или её товарки?

Временами дилижанс – и пассажиров вместе с ним – встряхивало на очередной кочке или ухабе, и тогда убаюкивающие звуки затмевал скрип рессор. Однако в целом утро было приятным и спокойным.

…До тех пор, пока дилижанс не достиг станции и вновь не послышался голос господина Грюнсамлехта, за что-то распекавшего то ли кучера, то ли кондуктора.

Альма избегла соседства этого неприятного господина – однако не могла избегнуть его присутствия. И вынуждена была познакомиться с новым для себя ощущением – бессильным раздражением.

Прежде она, единственное дитя хозяина поместья, была окружена почтительностью слуг или свободой уединённых прогулок – и не задерживалась там и с теми, где и с кем не хотела быть. Однако из временной, но поневоле тесной группы попутчиков так просто не сбежишь – не укроешься даже в собственных мыслях, поскольку резкий голос господина Грюнсамлехта мешал думать о ком-либо, кроме него.

Если таково было Альме, каково же было молодому офицеру и почтенному господину, вынужденным делить с четой Грюнсамлехтов одно купе?

На второй станции, где стоянка была достаточной, чтобы пассажиры могли перекусить и прогуляться, а похожая на госпожу Эстиминду женщина и вовсе сошла, достигнув пункта назначения, стало ясно: соседям господина Грюнсамлехта пришлось несладко. Настолько, что даже учтивость оказалась задвинута в сторону: когда настало время отъезда, офицер, переговорив с кондуктором, полез на империал, обустроился там, извлёк портсигар и, прикрыв глаза, блаженно закурил.

Курить в пути дозволялось сугубо на империале, так что перемещение офицера легко можно было бы объяснить тягой к табаку. Однако не покидало ощущение, что эта причина была отнюдь не главной – предлог, не более.

Пожилой господин, похожий на льва, но теперь вовсе не добродушного, остался наедине с четой Грюнсамлехтов.

А господину Грюнсамлехту словно только того и надо было: он заговорил ещё громче и почти не смолкал, односложные ответы собеседника его ни капельки не обескураживали. Казалось, он чего-то добивался от господина-«льва», но пока не сообщил, чего именно.

Когда дилижанс въехал в городок Нолн и вновь остановился для смены лошадей, в составе пассажиров произошли очередные перемены. Пополнением стали две пассажирки преклонных лет – судя по их наружности и по манере обращения друг с другом, сёстры или иные близкие родственницы.

В каждом купе было лишь по одному свободному месту (молодой офицер, поднявшийся на империал, решил там и остаться), но господин-«лев» позаботился о том, чтобы не разлучать новых пассажирок: любезно – и коварно, о чём они на тот момент не знали, – уступил второй из них своё место в купе с четой Грюнсамлехтов, а сам перебрался к Альме, Джулс и господину Карнау.

Настроение его от свершившейся пересадки стремительно улучшилось, и он отрекомендовался новым соседям с неподдельной сердечностью:

– Приветствую, мои юные друзья! Моё имя Гасдаг Дункендур, и я счастлив буду составить вам компанию аж до самого Денлена – если вы, конечно, тоже направляетесь в столицу.

Господин Карнау представился ему так же лаконично, как и Альме минувшим утром.

Сама Альма, вдохновлённая дружелюбием господина Дункендура (и, по правде говоря, слегка заинтригованная: чем он столь примечателен, что господин Грюнсамлехт вцепился в него, как клещ?), была чуть многословнее.

– Как, мои уши меня не обманывают? – господин Дункендур округлил глаза в весёлом изумлении. – Дочь «тисового» Эшлинга (упокой Великое Неведомое его душу)? Уж не он ли был в родстве с грумблонскими Хэндлями?

– Действительно… – в памяти всплыли слова поверенного о её родне помимо исчезнувшего господина Мона, – …госпожа Хэндль приходилась мне двоюродной бабкой.

– Чудесная была женщина, – закивал господин Дункендур. – Как и её почтенный супруг. Даром что однажды знатно оттаскал меня за уши, – не удержался он от смешка.

– Как, вы их знали? – настала очередь Альмы удивляться.

До чего ж тесен мир! Впрочем, учитывая, что господин Дункендур присоединился к их путешествию ещё в Грумблоне, а сам Грумблон был отнюдь не большим городом…

– С самого детства! Мы с их сыном Артусом были друзья не разлей вода, а впоследствии я сделался младшим партнёром в унаследованном им торговом деле – до того, как открыл собственное. Да-а-а, славные были деньки… – глаза господина Дункендура затуманились воспоминаниями.

Вот так получилось, что Альма оказалась путешествующей практически с другом семьи – пусть никогда не слыхала о нём ранее, да и с тётушкой отца отродясь не была знакома.

А господину Дункендуру обнаружившегося пересечения оказалось более чем достаточно для того, чтобы немедля взять Альму и Джулс под крыло, будто он был им родным дядюшкой. Он занимал их необременительной – и по-настоящему увлекательной, ведь по торговым делам он в молодости немало путешествовал, да и сейчас, как он выразился, был не прочь «тряхнуть стариной» и лично «довести до ума какую-нибудь интересную сделку», – беседой, угостил их ужином, отметя все робкие возражения, пообещал подсобить с обустройством в Денлене. А также держал их на расстоянии от господина Грюнсамлехта – и сам держался вместе с ними, ловко избегая попыток господина Грюнсамлехта присоединиться к их компании.

Словом, Альма начала получать от поездки истинное удовольствие. И даже Джулс, казалось, приободрилась от добродушия господина Дункендура, её побледневшие щёки вновь налились румянцем, нос больше не морщился от огорчения, и глаза блестели вовсе не от подступавших слёз.

Альма не отсылала Джулс от себя и держалась с ней скорее как с компаньонкой, чем как с камеристкой, потому они обе после ужина воздали должное историям из жизни господина Дункендура, в которых приключения обильно перемежались шутками.