Юлия Лялина – Магические изыскания Альмагии Эшлинг (страница 18)

Или господина Итинна из «Зелёных холмов» близ Оннилона, к северу от Денлена, в трёх днях пути от столицы (зачем он каждый раз подробнейшим образом указывал своё место жительства – неужто тешил себя надеждой, будто кто-нибудь вздумает его навестить?), дотошно задававшего по вопросу к каждому тексту очередного выпуска. Серьёзно: если в выпуске было пять статей, два эссе, два отчёта о заседаниях, один репортаж, одна биография какого-либо члена клуба и десяток мелких заметок, то из «Зелёных холмов» вскорости прилетал двадцать один вопрос, ни меньше, ни больше. И все отменно глупые: «Каким конкретно пальцем чертить указанные символы?», «Можно ли заменить шишки хмеля на шишки ели?», «А что по поводу магических свойств яблок думает господин придворный маг?»

Или некоего господина А.Э. из окрестностей Грумблона, который буквоедской назойливостью мог бы соперничать с господином Итинном и единственным достоинством которого было то, что он несколько десятилетий подряд платил звонкой монетой за подписку на «Вестник Волшебства». Помнится, одну особо невежественную эпистолу господина А.Э. наряду с ещё охапкой подобных господин Рондо не поленился раскритиковать в своей статье… На удивление, после этого острого и меткого, как хорошая шпага, критического разбора поток писем от господина А.Э. не иссяк – даже как будто наоборот, усилился, словно грумблонский господин изо всех сил тщился доказать редакции свою значимость. Однако так и не преуспел. Единственное, чего он добился, – его запомнили. Хоть и не в том качестве, в каком ему, вероятно, хотелось бы.

О! Лёгок на помине…

Господин Рондо со вздохом повертел в холёных руках сложенный конвертиком лист бумаги – очередное письмо от А.Э. из окрестностей Грумблона. Что ж, чем скорее господин Рондо разделается с этой неприятной обязанностью, тем лучше.

Он небрежно пробежал глазами первые строки, готовясь отбросить письмо в кучу подобных, находивших себе применение в качестве растопки для каминов. Но не отбросил. Напротив, его пальцы сжали бумажный лист крепче.

Письмо касалось репортажа, написанного лично господином Рондо. И магического ритуала, проведённого великолепным господином Уилкомби.

Господин Рондо, в полной мере воспользовавшийся протекцией своего уважаемого дядюшки, члена изначального состава клуба магов «Абельвиро», удостоившийся места в клубе, а затем и в редакции «Вестника Волшебства», ставший – абсолютно заслуженно! – одним из доверенных лиц господина Уилкомби, лучше многих знал, что реальность и её отображение на страницах газеты не всегда в точности совпадали. Об этом знали господин Уилкомби и верные ему люди из особого круга посвящённых, в который имел честь входить господин Рондо. Но в который не входил – и не мог входить! – нелепый господин А.Э. из окрестностей провинциального городишки. И всё же по случайности ли, по наитию ли, или благодаря добытой откуда-то информации (не завёлся ли среди них предатель?! Новички клуба – особенно дерзкий господин Толмирос и его похожий на снулую рыбу приятель барон – порой вели себя подозрительно, будто готовясь мутить воду) этот А.Э. сделал то, чего сделать никак не мог: повторил магическое деяние господина Уилкомби.

Сей факт следовало довести до сведения господина Уилкомби. Несомненно. Немедленно.

И, в конце концов, письмо, вместо того чтобы отправиться на растопку, попало к издателю «Вестника Волшебства» и по совместительству председателю клуба магов «Абельвиро» – могущественному господину Уилкомби.

Плюх!

Вода разбилась тысячей брызг у ног Альмы, забрызгав подол её платья.

У нежданной атаки могла быть лишь одна причина, и Альма, чуть сдвинув шляпку назад, завертела головой, отыскивая источник неприятностей. Ах, да вон же он! Забрался на раскидистый дуб и был бы почти незаметен в пышной кроне – кабы не сотрясался от беззвучного хохота.

– Джорри, – произнесла Альма нежным голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Да, сестрица? – нахальный юнец тут же взял себя в руки и одарил её умильным взглядом, будто был совершенно, абсолютнейше ни при чём.

– Мы с твоей матушкой собрались ехать в Грумблон, и я как раз шла узнать, не захочешь ли ты присоединиться к нам… но теперь вижу, что ты занят более важными вещами.

– Сестрица! – в одно-единственное слово Джорри умудрился вместить целую гамму чувств. Но тем не ограничился и, спохватившись, затараторил извинения: – Прошу простить мне мою неудачную шутку, милая сестрица. Я лишь хотел испытать в деле сконструированный мною механизм и вовсе не думал причинять вам вред – вообще-то, я думал, что первым по этой тропинке пройдёт садовник или старина Охар…

– Новый механизм? Ты теперь увлекаешься механикой? А как же твой интерес к магии? – поддела его Альма, догадываясь, что насмешка над объектом симпатии охлаждает к нему интерес гораздо действеннее, чем запрет на него.

– А, – Джорри отмахнулся с деланым безразличием. – Вы были правы, этот «Вестник Волшебства» напыщенный и бесполезный. К тому же я предпочитаю полагаться не на что-то чуждое, а на свои собственные силы, на то, что могу в полной мере понимать и контролировать!

Похоже, в юном Джорри было больше здравого смысла, чем в опережавшей его летами Альме. Он ёмко выразил то, что ей стоило бы понять – и принять – давным-давно. Она ухватилась за магию из-за собственного бессилия, понадеявшись, что та каким-то неведомым чудом исправит её нескладную жизнь. Пора было отказаться от опасных иллюзий и взять собственную судьбу в свои руки.

– Так что, сестрица? – Джорри успел с удивительной ловкостью спуститься с дерева и галантно протянул Альме руку, предлагая опереться. – Поскольку я, к счастью, совершенно свободен, вы ведь возьмёте меня в Грумблон?

Альма закатила глаза и вздохнула, а затем всё-таки не удержалась от улыбки. Джорри был воистину несносен – но он был одним из редких людей, способных поднимать ей настроение.

Она потянулась к его растрёпанным кудрям и выпутала из них пожелтевший листок:

– Сначала сходи причешись и приведи одежду в порядок. Да и мне бы, – она опустила взгляд на намоченный подол и слегка нахмурилась, – не помешало сменить платье.

– Я всегда говорил, что вы просто прелесть, сестрица! – просиявший Джорри послал ей воздушный поцелуй и умчался выполнять указания, не в силах сдерживать бурлившую в нём энергию или опасаясь, что Альма вдруг передумает.

Ну а ей самой ничего не оставалось, кроме как последовать за ним в дом и сменить более-менее новое платье на старое.

В принципе, это не было проблемой: всё равно они с госпожой Эшлинг собирались в Грумблон как раз к модистке, пошить новые платья и плащи – во-первых, госпоже Эшлинг пора было обновить гардероб в связи с переменами в её жизни; во-вторых, мода стремительно менялась, госпожа Эшлинг не собиралась отставать от неё ни на шаг и заодно подгоняла Альму: нельзя же незамужней девушке рядиться как старушка!

Не то чтобы Альме доставляли удовольствие модные журналы, выбор тканей, бесконечные примерки – но раз госпожа Эшлинг твёрдо вознамерилась её облагодетельствовать, пусть будет так. К тому же поездка в Грумблон, да ещё в компании неунывающего Джорри, была шансом отвлечься от грустных мыслей. И от магии.

Новая мода оказалась… непривычной. Таково было самое нейтральное определение, какое Альма сумела подобрать к пошитым для неё нарядам.

Означенную моду привнесла в Бонегию молодая супруга кронпринца, уроженка тёплой Сидрии. Не то чтобы она велела всем переодеться, желая видеть вокруг себя привычные одеяния, нет. Она просто продолжала носить в Бонегии сидрийские платья, привезла с собой тюки воздушных тканей, сундуки невесомых туфель, ларцы туманно-прозрачных кружев, шкатулки морских жемчугов, а также полдесятка самых искусных швей, собиравших из этих разрозненных богатств цельные произведения портновского искусства.

А дальше уж как повелось: придворные дамы стремились перенять моду у супруги будущего короля, богатые горожанки – у придворных дам… Наконец, сидрийская мода добралась и до провинциального Грумблона.

Никаких больше длинных корсетов, объёмных кринолинов, плотных воротников – на смену им пришли лёгкость и нежность. И открытость. Короткие рукава, овальное декольте – и это не для бального платья, а для скромного утреннего! Подобную легкомысленность прежде осмеливалась себе позволить даже не каждая ночная сорочка.

Впрочем, на удивление жаркое, по бонегийским меркам, лето изрядно помогало примириться с нововведениями. В воздушном платье было приятно гулять не только вечером, но и при полуденном зное – особенно вдоль реки, держась тени и дополнительно защищаясь от жгучих лучей кружевным зонтиком.

К тому же от этих нарядов веяло самой Сидрией – солнечной страной, наполненной негой, трелями ярких птиц, ароматами причудливых цветов… В сидрийском платье женщина была подобна беломраморной статуе, украшающей сад прибрежной виллы и задумчиво глядящей из своего укрытия на лазурное море.

Словом, Альма постепенно смирилась с новыми платьями, а госпожа Эшлинг и вовсе сразу полюбила их всем сердцем: они были гораздо удобнее в её положении.

Вот только даже обновы оказались не в силах надолго захватить внимание Альмы, помочь ей перенаправить ход мыслей в сторону нарядов, украшений, балов и прочих вещей, наиболее ей сейчас приличествовавших. Идя по залитому солнцем лугу, она в первую очередь ощущала не приятную лёгкость ткани, а летнее буйство разнотравья, цветение и созревание, почти слышимую песнь торжествующей природы – и магии.