Юлия Лист – Ты умрешь в Зазеркалье (страница 45)

– Серьезно? – скривился Эмиль. – Однако у вас там, в ФБР служат довольно нежные создания. Вы же спец по серийным убийцам!

– Я не аналитик, а атташе! Моя работа – курировать следствие и передавать информацию в Бюро. Я никогда не занимался… ничем подобным.

– Что ж вы раньше не сказали? Я бы не был с вами так строг.

Достав из кармана перчатку, Эмиль натянул ее и провел пальцем по шее покойницы.

– На самом деле я именно этого и ожидал. Иначе мы бы шли сюда с группой оперативного реагирования. Он забрал мать из больницы через месяц, убил… – Он наклонился к ее лицу, прищурившись. – Подушкой задушил, нос сломал, сам вправил.

– От нее несет формальдегидом. – Леви не выдержал и закрыл рот рукой.

– Хави спустил ей кровь из этого прокола на шее, – Эмиль ткнул пальцем пониже уха, – и наполнил сосуды формалином. Потом натер ее смесью ланолина с глицерином. Только так можно добиться того, чтобы труп сохранил изначальную форму. Это кропотливая и сложная работа. Потом он ее накрасил, причесал и одел. Ставит музыку перед уходом, чтобы ей не было скучно, окуривает помещения благовониями.

Эмиль надел вторую перчатку, подцепил пальцами покрывало и сдернул его вместе с одеялом.

Мать Хавьера Барбы лежала, как кукла, в белой ночной сорочке с кружевными рюшами: точеная фигура, пальцы, ладони, ступни, голени имели желтоватый оттенок пластмассы. Эмиль наклонился к ней и долго осматривал с лица до кончиков пальцев на ногах с аккуратно отшлифованными ногтями. Потом оглядел простыню.

– Он и спит с ней рядом, – проговорил он и подобрал с плеча короткий черный волос. – Лысеет от этих стероидов.

Потом Эмиль сдернул покрывало с другой кровати.

– И здесь его следы, – отметил он и направился к шифоньеру.

Эмиль поводил пальцами по тонкой резьбе, изучая царапины, следом распахнул крайнюю правую дверцу, и все увидели внутри встроенный стол с компьютером и два ноутбука, лежащих поверх клавиатуры. Эмиль слегка сдвинул один, – под ним лежал айфон. Он попробовал его открыть, но стояла блокировка Face ID.

– Это проблема, – проронил он озадаченно.

– Неужели? – буркнул Леви. Агент ФБР отошел к самой двери, привалился спиной к стене и скрестил руки на груди. Руиз вынул платок и протер лоб.

Зоя взяла из рук Эмиля телефон, по ее губам скользнула улыбка. Она подошла к покойнице, легла рядом с ней, изящно откинув локоть на подушку, и поднесла телефон к ее лицу. Аппарат тотчас разблокировался.

– Хитрый, – сказала она, протягивая телефон брату. – Но мы хитрее.

Эмиль бросил на сестру восхищенный взгляд, обнял ее и, никого не стесняясь, поцеловал в губы.

– Умничка! Что бы я без тебя делал?

– Тоже догадался бы, но чуть позже. – Зоя взлохматила волосы брата и встала с кровати.

Все смотрели на них со странной смесью восхищения, отвращения и недоумения. Инспектор убрал в карман платок и сказал:

– Лишний раз убеждаюсь в том, что ловить психов должны психи.

Потом он вздрогнул, осознав, что говорил вслух.

– Я ничего такого не имел в виду! – Руиз примирительно вскинул ладони. – Напротив, п-приятно шокирован вашим методом. Гениальность и безумие, как говорится, разные грани одной и той же сущности… – Он стушевался и стал красным. – Простите, это глупость! Я не должен был этого говорить.

Эмиль не ответил. Он пододвинул небольшое креслице к шифоньеру – им, скорее всего, пользовался и Хавьер, судя по потертым подлокотникам, – сел и открыл верхний ноутбук. Но тут же поднялся, чтобы приложить пальцы покойницы к тому месту, где на клавиатуре располагался сканер отпечатка пальца. Точно так же он открыл и второй ноутбук.

– Отлично! На одной машине Windows, на другой – Linux. Этот парень подготовился на все случаи жизни, если учесть, что компьютер у него от Apple.

Он бросил взгляд на инспектора и Леви.

– Чтобы его разблокировать, сеньору придется донести до клавиатуры. Надо отсканировать ее пальчики и там. Вы не против помочь?

Когда они вернули покойницу на постель, Эмиль принялся за работу. Он сидел минут десять в тишине, перескакивая то к ноутбукам, что расположил на полу, то подсаживался к компьютеру.

– Итак, теперь понятно, чем себя обеспечивал этот компьютерный гений, – заговорил он наконец. – Три квартиры в центре Мадрида! Он мастер по поиску в приложениях и системах уязвимостей. Или так называемых «уязвимостей нулевого дня» – это те, которых не нашли, к которым разрабы не написали патчей. Он сам пишет утилиты, чтобы с их помощью внедряться во всякого рода программы, используя их баги – несовершенства. Он вводит туда червей и ворует банковские данные. А программ с дырявым софтом полно, как и пользователей, что не удосуживаются загружать обновления. Он ворует по мелочам, его невозможно отследить, потому что никто не будет нанимать хакера за десять тысяч евро, чтобы вернуть пять. Матерь божья!.. – Эмиль вытянулся животом на полу, подложив под подбородок кулак. – Чур, мое! Не желаю делиться с полицией всеми этими багами, которые он, кстати, еще и с педантичностью Шелдона Купера тщательно каталогизирует. Каждый стоит от тысячи до сотни тысяч евро! Это все мое!

Он повернулся к инспектору и агенту Леви.

– Ясно?

– Боюсь, вам придется отдать его машины в технический отдел СNP, – не без улыбки ответил Леви. – А я лично прослежу за этим.

– Понятно. Хочется отыграться за разбитый нос. – Эмиль повернулся к компьютеру и его опять утянуло в работу. Некоторое время было тихо, потом он сообщил:

– Зарплату врача-невролога Альваро Флореса он получал сам. Немаленькие деньги, – оплачивал эту квартиру с его счета.

Он поднялся, легко отпружинив от пола руками, пересел к компьютеру.

– Зоя, иди сюда. Ты в этом лучше разбираешься. Сестра склонилась к нему.

– Я так понял, эта картина. – Эмиль ткнул большим пальцем за плечо на полотно, что висело между кроватями.

Зоя бросила на нее короткий взгляд, похлопала брата по плечу, понуждая подняться, и села. Несколько минут она читала какой-то документ на экране, закручивая и раскручивая черную прядку волос на палец.

– Да, это Шампейн… Жан-Батист Шампейн и его «Перенесение мощей Святого Арнульфа», созданное в 1670–1675 годах. Картина считалась пропавшей без вести, ее внесли в «Реестр утраченных произведений искусств». Была украдена из бельгийского монастыря в 1794 году, потом чудом возникла на аукционе Boisgirard & Associes в 2018 году. И Хавьер Барба купил ее. Цена невысокая для такой картины. Дело в том, что произведения искусства, попавшие в «Реестр утраченных», тем более те, про которые известно, что они краденые, плохо продаются или не продаются вовсе. Во всяком случае уважающий себя коллекционер никогда не осрамит свою коллекцию покупкой краденого. Скажу больше, цена полотна в разы поднимается, если в ее провенансе числятся коллекционеры с безупречной репутацией. Такие, как Галуст Гюльбенкян, например, – он выкупил большую часть Эрмитажа в конце тридцатых, или венгерский барон Ференц Хатвани – тот, к сожалению, потерял почти всю свою коллекцию во Вторую мировую.

– А эта картина? – заинтересовался Леви. Стараясь не глядеть на мать Хавьера, он подошел к Зое и заглянул в экран. – Числится краденой?

– Нет, сейчас с ней все в порядке. Ее нашли в Румынии советские солдаты в 1945 году и подарили деревенскому доктору. Картина пробыла в его семье около семидесяти лет, пока один из членов не решил ее продать в 2013 году. Подлинность и репутация были восстановлены, но до конца обелить ее невозможно. Поэтому цена низкая, и ее смог купить Хавьер Барба.

– Хавьер Барба смог бы купить весь Прадо! – парировал, нахмурившись, Эмиль, несколько обиженный, что Зоя умалила заслуги.

– Возможно, – кивнула его сестра. – Но он не разбирается в искусстве совершенно. Лишь умело делает вид. Оно его не интересует.

– Зачем тогда все эти покупки? – удивился Леви. Зоя подняла на него насмешливые глаза и скользнула взглядом за плечо.

– Для нее. Он хочет думать, что его мать все еще жива. И выполняет ее желания: работает в музее, наводняет жилище красивыми вещицами, покупает для нее произведения искусства, делая это без разбору. И картины он от экоактивистов защищает только потому, что искусство дорого его матери. Поглядите…

Зоя открыла папку: в ней оказалось около сотни фотографий на первый взгляд одной и той же картины. Все наклонились к компьютеру, увидев множество изображений темноволосой женщины с закрытыми глазами, написанных в разных стилях.

– Он пишет ее уже лет семь, – продолжила Зоя. – И всегда изображает мертвой. Это удивительно. Ему кажется, что мертвая мать в большей безопасности, чем живая. Приглядитесь, эта картина напоминает «Юдифь» Густава Климта, эта – «Женщину со скрещенными руками» Пикассо. А вот – Франсиско Гойя «Портрет актрисы Антонии Сарате». Узнаете? Тот же головной убор. Он, действительно, неплохой рисовальщик, но разобщенный, разобранный. Он будто… оживленная нейросеть. В этом даже что-то есть…

Зоя немного помолчала, любуясь на странную копию картины Гойи на экране компьютера, – в ней угадывались черты мертвой женщины, лежащей на кровати.

– Все эти картины достойны выставки. «Образ одной женщины в ретроспективе работ мастеров прошлого»… И расположить бы их в порядке возрастания по датам жизней художников, которых он копировал. Здесь есть работы Рамона Касаса, Хулио Ромеро де Торреса, Теодора Шассерио. Интересно, где он их держит? Удивительный экземпляр. Мне хотелось бы поговорить с ним.