Юлия Лим – Зимняя роща (страница 16)

– Кто ты такой, и почему ходишь босиком? – спросила она, с любопытством разглядывая его.

– Меня зовут Мороз, и я тут живу. А босой, потому что мне не холодно! Зима – моя мама, и я не могу замерзнуть, – он широко улыбнулся.

– Спасибо, что не даешь холоду мучить меня. Я Василиса.

– Ты мне нравишься, – сказал Мороз, болтая ногами в воздухе, – давно мне добрых слов не говорили.

– Я не знала, что в замке у Берендея кто-то живет. Как вы с ним познакомились?

– Я нашел его медведем, умирающим в сугробе. Если б не я, он бы давно насмерть примерз к земле. Когда Берендей пришел в себя, он поблагодарил меня и спросил, не хочу ли я жить в замке. Ну, я и согласился! Идти все равно некуда.

– Почему тебе некуда идти?

– Раньше зима была везде в Залесье, а теперь от нее остался только вот этот клочок. Ежели я уйду отсюда, то перегреюсь и со временем растаю, как снежная баба. А я таять не хочу, потому что зима – все, что у меня есть.

– Но ты ведь можешь создать стужу вокруг себя?

Мороз забавно поморщился, задумчиво вглядываясь в серое небо.

– Могу, но сил надолго не хватит. Если б я не был наполовину человеком, а был стихией, как моя мама, то выжил бы. А пока я всего лишь мальчик, не чувствующий холода, но способный растаять от жары.

Василиса улыбнулась. Она вдруг подумала о ребенке, который не родился, и ее словно ее сердце проткнули раскаленной кочергой. Она совсем не помнила этого, но теперь в голове так четко рисовался образ милого мальчика. Он мог бы быть похожим на Мороза. Глаза Василисы заблестели от неожиданного воспоминания.

– Почему ты плачешь? – спросил Мороз.

– Ты напомнил мне кое-кого. Если бы он родился, то был бы таким же чудесным мальчиком, как ты, – Василиса зажмурилась, запирая боль в дальние уголки разума. – Моя печаль никогда не утихнет. Я так часто спрашивала судьбу, могло ли быть иначе? Но она не отвечала.

– Конечно, она не могла ответить, – Мороз почесал подбородок свирелью. – Ты ведь толкуешь о Макоши, богине судьбы? Она ж сколько столетий, как скончалась.

3

Избушка несла их с Юдой через лес, а сердце Ивана тосковало по возлюбленной. Пусть он давно был мертв, а его глаза съели в болоте, он все еще видел лицо Василисы, слышал ее голос, чувствовал, пусть и слабо, ее тепло.

Он взглянул на Юду. Раненая ведьма спала, замотавшись в одеяло Ягини. Она выглядела невинным ребенком, но он знал, что это обман. Он давно понял, что ведьма приворожила его. Ему трудно было оторвать взгляд от Юды, но разум не забывал прежнюю любовь.

Если бы его сердце было игольницей, ведьма без труда воткнула бы в него более тысячи игл, и все для того, чтобы удержать его. Василиса же была той, кто мог достать каждую иглу с осторожностью и любовью. Его судьба не беспокоила Ивана; гораздо больше он боялся потерять доверие жены, расстроить ее правдой о том, что случилось с ее братом, и потерять ее навсегда.

– Что ты высматриваешь? – сипло спросила Юда.

Ей стало неожиданно хорошо от того, что теперь у нее есть собственное тело, отделенное от сестры. Что обе руки и ноги слушаются ее, и что ей не нужно ни с кем делиться едой.

– Смотрю на тебя, – ответил Иван.

– И что ты видишь?

– Прекрасную молодую девицу с русыми волосами, – слова дались ему и легко, и тяжело одновременно.

Он говорил правду, но такую, какую не позволил бы себе сказать в прошлом, будучи живым. Он никогда не говорил хороших слов о красоте других женщин, не увлекался юными девицами, помнил лишь об одной Василисе. А теперь приворот выворачивал его душу наизнанку.

– Подойди ближе, – попросила Юда.

Иван подошел, сел на край кровати. Она протянула руку, дотронулась до его щеки. От прикосновения по телу пробежала дрожь. Спина царевича напряглась, кулаки сжались. Юда почувствовала его неудобство, но руку не убрала.

– Я позволю тебе быть моими глазами, если ты забудешь о своей старухе, и навсегда сделаешься моим, – она подобралась ближе, обняла его за шею и прижалась к груди. – Мы сбежим от проклятья и будем жить только друг для друга. Мне больше ничего не надо. Хочу только с тобой жить, любить, хозяйство вести. А я ведь не люблю домашними делами заниматься, но ради тебя на какие угодно жертвы пойду.

– Зачем я тебе? Я стар, мое сердце занято другой женщиной, а моя душа лежит у ее ног. Оставь меня в покое.

– У меня никогда не было смысла жизни, но появился ты. И я не хочу отпускать тебя, потому что моя жизнь и без того слишком темна и беспросветна.

– Она останется такой же, ведь я не поведусь на твои сладкие речи, не позволю твоим нежным прикосновениям отобрать мой разум. Лучше бы ты нашла того, кто будет любить тебя без приворотного зелья.

– А это, – Юда подняла голову. Он увидел ее зияющие глазницы, а она – себя своими же глазами, – пусть останется нашим секретом. Другим говорить будешь, что я – твоя единственная. Что спас ты меня от верной смерти, и что защищать будешь, пока наше счастье не закончится последним вздохом.

Она прижалась своими губами к его губам. Иван не дрогнул. Стойко переносил он ее ядовитые поцелуи и холодные прикосновения цепких пальцев. Тело его жаждало отдаться ведьме, но дух его было не сломить.

4

Избушка остановилась, накренившись. Пока она сгибала куриные лапки Юду скинуло на пол, и Иван не помог ей подняться.

– Что такое, избушка? – спросил царевич.

Вместо ответа она раскрыла перед ним дверцу. Иван сошел на землю, пригляделся, и под вспышками молний разглядел огромный силуэт.

– Лихо поганое… – сказал он, потянулся к мечу, но чутье остановило его. Он услышал рыдания, подошел ближе к великану, а потом позвал: – Эй, Лихо! Что ты здесь делаешь?

– Та-а-а-я! – проревело оно, указав куда-то крупным мясистым пальцем.

Иван проследил за ним и увидел бескрайние снега, серое дневное небо, слепящее глаза резким переходом от тьмы, и замок, стоящий в середине.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Иван.

– Тая та-а-а-м, – пробасил великан, стирая с глаз крупные слезы.

– Так отчего же не идешь туда, раз так хочешь?

Лихо опустило палец. Иван не сразу понял, что оно указывает на снег.

– Неужто снега боишься?

Великан кивнул. Царевич озадаченно хмыкнул.

– Значит, так, Лихо. Я помогу тебе дойти до замка, если ты не причинишь вреда тем людям, что живут в нем. Ты мне обещаешь?

Лихо оживилось, захлопало ладонью по земле, отчего избушка и Иван невольно стали подпрыгивать.

– Обе-ща-а-а-ю, – пробасило оно.

– Тогда не бойся и иди за избушкой. Снег тебя не убьет, ты же такой здоровый! – говорил Иван, и удивлялся тому, как с ним общается Лихо.

В миг его мифы о том, что Лихо – чистое зло – разбились, а вместо них выстроились новые, любопытные, жаждущие узнать, на что еще способен этот добродушный великан.

Он обернулся и увидел в дверном проеме Юду. Его спина покрылась холодным потом. Он чувствовал в ней зло, но не мог поднять на нее руку из-за приворота. Привязанность к ведьме выражалась в муках совести и сердца, что разрушительно сказывалось на живом мертвеце.

Когда Иван царевич прошел мимо Юды в избушку, его нос отвалился, пролетел до деревянных половиц, и, откинутый носком сапога, улетел в дальний угол избы.

14

1

– Как думаешь, что там происходит? – спросил Домовой, покусывая губу. Он ходил взад-вперед по коридору, скрестив руки на груди, и пытался не нервничать.

– Не знаю. Ритуал, – предположил Берендей.

– К слову о ритуалах, – Домовой взглянул на него и прищурился. – Как давно ты стал собой? Я помню тебя с медвежьей мордой…как так вышло?

– Сам не знаю. Что-то произошло, я вернулся. Но это сейчас неважно. Важно, чтобы у них все получилось.

– Что с Русалкой? Когда мы разделились, ты был с ней.

– Она спит в моих покоях. Ей нужно отдохнуть.

Домовой кивнул и снова закружил по коридору.

– Знаешь, это наш первый нормальный разговор, и он длится довольно долго, – сказал Домовой. Берендей взглянул на него из-под густых нахмуренных бровей. – Я уже и забыл, как ты выглядишь.

– Не стоит запоминать. Скоро от меня ничего не останется, – ответил ему дядя. – Ты бы лучше вернулся к своим родителям.

Глаза Домового наполнились слезами.