Юлия Лавряшина – Взгляд со дна (страница 32)
О чем подумала Сашка, он так и не узнал, потому что она перевела разговор – соскочила с темы, как выражались ее ровесники. Ей вдруг захотелось рассказать ему о сестре, и Артур подумал, что это весьма кстати, ведь Маша оставалась под подозрением.
– Мы очень дружили с ней в детстве. Я даже спать к Машке перебиралась, и она не против была. Читала мне на ночь. Знаешь, еще она сшила мне Пухлю.
– Кого?
– Куклу. Но шила она не очень, у куклы была одна голова и ручки-ножки. Колобок такой… Я звала ее Пухлей.
Замолчав, Саша отвернулась к окну. Артур не торопил ее: он знал, что воспоминания иногда так хватают за горло – ни слова не вымолвишь.
– Я ее очень любила…
Голос прозвучал так тихо, что он еле разобрал слова. О ком она говорила – о сестре или о кукле? Может, эта Пухля давно стала олицетворением Маши, без сожаления выскользнувшей из их общего детства?
– Маша жива, – осторожно напомнил он. – Ты не потеряла ее.
– Да что ты! – откликнулась Сашка печально. – Давно уже потеряла… А она меня. Мы просто живем в параллельных мирах. А они не пересекаются. Никогда.
Артур хотел напомнить, что Маша примчалась, узнав о гибели матери. И поверить не могла своим глазам, увидев, как они на пару уминают пельмени. Кто сообщил ей? И почему этого не сделали раньше? Артур совсем упустил это из виду, а Сашка то ли не вспомнила о сестре, то ли не хотела ее видеть…
– Да как вы не подавитесь?! – выкрикнула Маша так пронзительно, что у него зазвенело в одном ухе.
Артур потряс его, засунув палец. От этого жеста Машу так и скривило, как будто он слизнул серу…
– Садись, Маш, – предложил он, пытаясь задобрить ее. – Мы тебе выделим немножко.
– Щ-щас! – прошипела она. – Еще я такой гадости не ела. Жрите сами!
– И тебе приятного аппетита, – флегматично отозвалась Сашка.
Продолжая стоять в дверях кухни, Маша смотрела на них с таким видом, точно наблюдала трапезу каннибалов. Артур чувствовал, как с каждой секундой это разжигает аппетит все сильнее, и был рад, ведь он ел впервые за эти дни. До этого ему даже думать не хотелось о еде, и он понимал Машу, даже физически ощущал, как противен ей сам вид еды, к тому же магазинных пельменей. Логов допускал, что они и в самом деле выглядят сейчас чудовищами… И в этом не было ничего смешного.
Но он был уверен: если не отвлечь Сашку самыми простыми и естественными вещами, среди которых еда на первом месте, то через пару дней ее будет уже не вытянуть из трясины тоски. Силы кончатся у обоих. Поэтому и надо жрать эти чертовы пельмени! Надо жить.
Вторую ночь после мамы мы провели с Машкой.
Не спрашивала, почему она решила остаться… Уж не из-за того, конечно, чтобы Артур опять не ночевал со мной в одной квартире. Вряд ли ей эта ситуация показалась щекотливой, Маше всегда было плевать на чужое мнение. И в этом мы с ней были едины, хоть и пребывали на разных полюсах мироощущений.
Ее кровати давно не было в моей комнате, которая когда-то была нашей общей. В те годы мама называла ее «девичьей светелкой», но ни разу не оговорилась после того, как Машка бросила нас. Похоже, мама ни на секунду не забывала о ее предательстве. Каково ей было жить с этим?
Вытащив из кладовки раскладушку, сестра молчком установила ее рядом с моей кроватью. Я наблюдала за ней, сидя по-турецки, это моя любимая поза. А Машка не может так усесться, у нее начинают ныть тазобедренные суставы. Раньше мама постоянно мазала ее чем-то, хотя Машка вполне могла делать это и сама. Но не только ей, нам всем казалось, что когда лечит мама, то это действует куда быстрее.
Растянувшись поверх одеяла, Машка уставилась в потолок, будто меня и не было рядом. Я ждала, что она скажет, все-таки именно Маша была старшей сестрой, и ей надлежало решать, как нам теперь жить… Не факт, что я согласилась бы с этим, но все же мне было интересно услышать ее предложение.
– Какие здесь низкие потолки…
Вот что она произнесла, блуждая взглядом по узким ложбинкам старомодных плиток. Но я расслышала все невысказанное: «Меня здесь все давит… Какая убогость! Я не могу жить в нищете». И это было искренне – Машку всегда бесило все, на что мне абсолютно наплевать: комната маленькая, сапоги дешевле, чем у подруги, телефон убогий… Только поэтому она ушла с отцом, которому на фиг была не нужна, чтобы не задохнуться.
– Завтра Артур увезет меня к бабушке.
Машка повернула голову. В ее взгляде читалось такое потрясение, словно я объявила, что собираюсь покончить с собой.
– В Дмитров?! Да что там делать?
– Выжить? – предположила я. – И тебе советую поехать со мной.
– Сдурела? Там две комнаты! Хрущоба!
– Убийца истребляет нашу семью, если ты не поняла. Есть вероятность, что о бабушке он… Скорее она… пока не знает.
С трудом оторвав от меня взгляд, сестра вновь устремила его в потолок:
– Ну, не знаю… Я там сама через неделю сдохну. Да раньше!
– Значит, ты возвращаешься в тот дом?
Я избегала упоминать отца даже косвенно, но Машке ничего не нужно было объяснять. Показав гримаской, что еще не решила, она припомнила:
– Ты его даже не видела.
– И не испытываю желания.
– О’кей. Только теперь не обязательно доказывать свою преданность маме… Некому доказывать.
Это меня удивило и задело:
– Я и не доказываю. Мне просто не интересен тот дом. Как и твой образ жизни.
В ответ прозвучал протяжный вздох:
– Вот кстати… Блин, на что теперь жить?
Внезапно щеки ее порозовели, а в глазах появился блеск: она явно что-то придумала. Из-за того, с какой нежностью Машка улыбнулась мне, захотелось выбежать из комнаты и запереться на кухне, где под рукой были острые ножи. А вдруг моя сестра и была Русалкой? У Артура возникало такое подозрение? Наверняка… Только мне он ничего не сказал.
– Слушай, – ласково протянула Маша, – а давай жить вместе? Мы же сестры. Помнишь, как мы классно играли в детстве? В школу, помнишь? Ты была моей ученицей. Это же я научила тебя читать!
Это было правдой, хотя сейчас в такое даже мне верилось с трудом.
– Ты собираешься продать тот дом и жить здесь со мной? – уточнила я.
И даже успела обрадоваться – сердце затрепетало! Но Машка уже запустила камнем в едва зародившуюся надежду:
– Ну ты что?! Наоборот. Мы продадим эту квартиру и будем вместе жить в папином доме. Теперь он наш.
– Охренеть! – вырвалось у меня. – Ты в своем уме?!
Она уставилась на меня, от возбуждения почесывая локоть, такая привычка была у нее всегда:
– А что не так? Сколько она может стоить? Ну, миллионов шесть-семь, да? Этого нам надолго хватит!
– Заткнись! – крикнула я. – Мамину квартиру я не продам. Это мой дом. Если меня не убьют, я буду жить здесь, поняла?
– А я?
Ее голос прозвучал так жалобно, будто я выгоняла родную сестру босиком под холодный дождь. В детстве Машке легко удавалось убедить меня взять вину на себя, если она разбивала красивую вазу или дорогую маминому сердцу чашку. Почему-то у нее вечно все валилось из рук… А родители считали, что это я такая раззява… Или, как говорил отец, рукожоп. Но я была маленькой, и меня не ругали за неловкость. А я только радовалась, что в который раз спасла сестру! Хотя, может, и ее никто не стал бы наказывать… Почему она всегда этого боялась?
Но сейчас я не собиралась идти у нее на поводу.
– А ты живи где хочешь. Большая девочка.
– Ты тоже. Должна видеть разницу между этой халупой и особняком…
– Я вижу. Именно поэтому.
Кажется, Машка искренне не могла понять, почему я уперлась рогом. Для нее вопрос выбора даже не стоял… Но она твердо решила переубедить меня и для этого вернулась к роли терпеливой старшей сестры, с которой распрощалась уже несколько лет назад.
В ее улыбке проступила грустная мудрость:
– Ты же не собираешься всю жизнь проторчать в этом говне?
– Это ты про дом нашего детства?
– Мы выросли, Сашка. Надо двигаться вперед.
– Ты ходишь к психологу? Прямо тезисами пуляешь!
– Да ты хоть вслушайся, как звучит название этой улицы! Сельскохозяйственная. Как можно жить на такой улице?! Ты кто – доярка, что ли? Птичница? А там понравится, вот увидишь! Там до хрена места. Ты будешь там совершенно независимой.
– Для этого необязательно наступать себе на горло.