Юлия Лавряшина – Взгляд со дна (страница 34)
Сашка запрокинула голову, светлые волосы обвисли, сверху показалось, как гроздь тополиного пуха. В ней всегда было нечто древесное: тонкие гибкие руки, пальцы-веточки, кожа цвета бересты. Отец природную белокожесть уничтожал в солярии, но Сашку туда разве загонишь? Она и ресницы-то не подкрашивает, благо они не такие белесые, как волосы…
С разбегу кинувшись ей на шею, Маша забормотала в ухо, прерываясь на короткие поцелуи – в щеку, в лоб, в макушку:
– Прости, сестренка… Давай не будем ссориться! Нас же всего двое осталось… Как жить в одиночку? Я тебя люблю. Правда.
И ощутила, как Сашка обмякла, потеплела в ее объятьях. Поверила. Маша улыбнулась ей со всей нежностью, на какую была способна:
– Береги себя. Я без тебя не справлюсь. С ребенком и вообще… Будем нянчиться вместе?
Чуть не произнесла привычное: «О’кей», которым всегда заканчивала разговоры. Но успела вспомнить, что Сашка на дух не переносит это слово. И только осторожно откинула со лба светлые волосы:
– Челка… Никто уже не носит челку.
– А мне нравится, – упрямо возразила Сашка.
– Да я ж не против. Твое дело.
– Что-то ты слишком ласковая…
«Прокололась, – испугалась Маша. – Перестаралась. Черт, с ней глаз да глаз!»
Но Сашка не оттолкнула ее, к чему Маша уже приготовилась. На мгновенье затихла под ее руками, потом порывисто обняла:
– Отлежись у нас. У меня… Всегда успеешь вернуться в свой прекрасный дом.
И выскочила из подъезда. Маша выглядывать не стала, только прослушала, как мягко хлопнула дверца машины, заурчал двигатель – Артур уже дожидался во дворе.
«Может, и стоило рвануть к бабке? – внезапно охватило ее сожаление. – Вдруг эта чертова Русалка шляется где-то поблизости? Даже Артура не будет в городе…»
Она невольно скользнула взглядом по темным прожилкам кафельного пола – из них так и не смогли вымыть кровь. И со всех ног бросилась вверх по лестнице.
Ради абстрактной новой жизни, не интересуясь, нужна мне она или нет, Артур везет меня к бабушке в Дмитров. Неужели он надеется, что Русалка не найдет меня в другом городе? Это несколько наивно – на электричке до Дмитрова часа полтора. Не думаю, что ей лень будет потратить их, чтобы покончить со всем нашим семейством. Она ведь это задумала? И мы уже даже догадываемся почему…
Но я не стала отговаривать его: будь что будет. К тому же он, кажется, хочет встретиться с бабушкой не только ради того, чтобы сбросить там меня как надоевший балласт. Без меня ему станет легче?
Больше меня волновала Машка, оставшаяся в Москве совсем одна. Может, она и воображает, будто у нее миллион друзей, но на самом деле никто из них и не дернется, если ей понадобится помощь. Уж точно не станет связываться с убийцей. Мы обе могли рассчитывать только на Артура…
– Тебя как представить? – спохватилась я уже на подъезде.
Он фыркнул:
– Следователем. Ты хоть в курсе, что я Александрович?
– Мама говорила, – я произнесла это безотчетно, услышав, сама оцепенела. – О… Я… Так запросто…
– Так и должно быть, – отозвался Артур сурово. – И не смей сомневаться. Говорить о маме как о живой правильно. Пока ты так чувствуешь, так и будет. И не надо пугаться всякий раз, когда упомянешь ее. Это никоим образом не оскорбляет ее памяти! Да Оксана только рада, если ты чувствуешь, что она с тобой…
Он всерьез?
– Рада? Ее нет.
– Не знаю. И ты не знаешь. Никто из нас… Так что… Думаю, нам следует просто довериться интуиции. Если тебе хочется говорить и думать о маме как о живой, не оплакивая ее каждую минуту, значит, это правильно.
– Я подумаю об этом.
Почему-то это вызвало у него улыбку…
Когда мы с Артуром зашли к бабушке, я подумала: не миновать еще одной жертвы… У нее так выпучились глаза, что сразу вспомнилось, как в детстве Машка, разозлившись на что-то, назвала ее «бабка-жабка». За что получила от бабушки в лоб – рука у той всегда была тяжелой, а нрав вовсе не лягушачьим, горячим.
Но прозвище прижилось, только звали мы ее так за глаза. Любви к ней у нас не было… Хотя я не берусь объяснить почему. Бабушка не была злой или сварливой. Она просто была равнодушна к нам. Вся любовь, которая жила в ее душе, была направлена только на сына, и нам уже не досталось ни капли, хотя мы были его «кровиночками», как принято говорить.
– Никакие мы не кровиночки, мы его сперматозоиды, – как-то выдала Машка, рассердившись на отца.
Она то и дело ссорилась с кем-то из семьи, но только не со мной. Я была уверена, что если Машка и способна любить кого-то в этом мире, то лишь меня. Может, поэтому меня и подкосило, когда Машка просто ушла от нас… Наверняка мама тоже чувствовала себя преданной, но я просто была сражена, хотя к тому времени мы уже не были так близки с сестрой, как в детстве.
Не знаю, бывала ли Машка в Дмитрове вместе с отцом или он ездил к матери один, но бабушка первым делом сообщила:
– Ты не похожа на сестру.
Как будто для кого-то это могло стать новостью!
Артур засопел за моей спиной:
– У Маши больше сходства с мамой, а у Саши – с отцом. С вашим сыном. А он походил на своего отца, да?
Так он попытался тактично намекнуть, что на «жабку» никто из нас не похож. Но она не оценила его корректности.
– Кто это? – квакнула бабушка, глядя на меня, хотя смотреть на Артура куда приятнее.
– Это следователь – Артур Александрович Логов, – отчеканила я заготовленный ответ. – Он ищет… убийцу…
Больше мне ничего произнести не удалось, слова забились в горле и стало трудно дышать. Услышав о следствии, бабушка расслабилась, и даже глаза ее втянулись:
– Вот что… Ну, проходите.
– Мы можем побеседовать?
Артур улыбался так, что ни одна женщина в трезвом уме не могла отказать ему. К тому же в такой малости.
– А что я знаю? – ответила бабушка вопросом на вопрос, хотя еврейских корней у нас вроде не было.
И ушла в комнату. Мы двинулись за ней, как пара конвоиров.
Махнув на старый диван, застеленный светлым пледом, она тяжело опустилась в массивное кресло с широкими изогнутыми подлокотниками, которого я не помнила. Наверное, оно появилось здесь недавно. А вот «стенка» была старой, она стояла тут целую вечность. Из-за мутного стекла выглядывали фарфоровые фигурки, с которыми бабушка запрещала нам играть. Однажды Машка тайком открыла посудный шкаф, схватила раскрашенного под Гжель ежика и швырнула в открытую форточку. Я даже ахнуть не успела, а она зловредно хмыкнула:
– Думаешь, заметит?
Мне стало жалко ежика, и я побежала его искать. Он торчал попкой кверху среди желтых одуванчиков, я быстро его отыскала. И… не вернула в шкаф. Ежик уже начал новую жизнь, он до сих пор сидит у меня на полке. А бабушка так и не обратила внимания на оставшийся на стекле не запыленный овал. Почему тогда так ревностно берегла эти фигурки от внучек?
– Вот мы и попытаемся понять, что вы знаете, – мягко заверил Артур, усевшись рядом со мной. – Иногда важными являются мелочи, которым человек просто не придает значения.
Бабушка вздохнула:
– Мелочей в жизни слишком много…
– Это вы точно подметили, – восхитился Артур.
Оказывается, он умеет быть таким подлизой! Кто бы подумал…
Когда я увидела Артура Логова в первый раз, во мне возник – просто завопил во все горло! – непроизвольный протест: он слишком красив. Не для мамы, она сама красавица. Была красавицей… Нет, он же сказал, что это не противоестественно – думать о маме как о живой. Она красива. Навечно. В ней столько теплого света, что если б даже отдельные черты ее были неправильны, то это ничуть не портило бы ее. Как не уродуют общий пейзаж кривые веточки, если в их свежей листве прячутся солнечные зайчики. Недавно я прочла в одной книге, что англичане называют их «солнечными собачками», и мне тут же увиделись щенки золотистых ретриверов, резвящиеся на летнем лугу. Может, мне завести собаку? Не все же приютских бедолаг выгуливать… Разве она не защитит меня от одиночества?
Я подняла глаза на бабушку, смотревшую в пространство: с ней рядом одиночество станет еще более острым. Невыносимым. Это ощущение было настолько явственным, точно я уже прожила тут по крайней мере неделю, полную безмолвия и сдавленного скрипа ее громоздкого кресла. Нам не о чем будет говорить… У нас разные воспоминания. И она ненавидит мою маму. Да я с ума сошла, что ли? Здесь же задохнуться можно, Машка была права…
В тот же миг мне стало ясно, что я не останусь в Дмитрове. Пусть меня лучше убьет эта озверевшая Русалка, кем бы она ни была!
На свете был только один человек, с которым я могла существовать рядом, не ощущая неловкости и страха. Мой напарник. Когда он сел рядом, я почувствовала, как пахнет от него кофе. Спал ли Артур вообще эти дни? Или держался только на допинге? Мою маму он любил не меньше, чем я, и сейчас все померкло для него точно так же. Как жить в мире, где нет солнца и больше не поют птицы? Я не верну Артуру этого, но, может, объединив наши воспоминания о ней, мы потесним мглу?
Каким-то чудом ему удалось разговорить бабушку, которая нервно сжимала блестящие подлокотники. Она тоже лишилась своего солнца, а мы мешали ей упиваться горем, кроме которого у нее ничего не осталось. А я еще смею обзывать ее жабкой…
Едва улавливая, о чем они говорят, я смотрела на бабушку и пыталась вспомнить, как любила ее когда-то. Было ли это вообще? Разве не все внучки любят своих бабушек? В моей памяти всплывали обрывки фрагментов: пухлый альбом в синем переплете – бабушка показывает мне семейные фотографии; строчка из старой песенки: «Слушай, Оля, вырасту большой, мы уедем далеко с тобой…»; кустик сирени, который мы сажаем под ее окном. Сегодня я даже не обратила внимания, вырос ли он? А что случилось с той Олей – она уехала с влюбленным в нее мальчиком? Имена предков тоже затерялись в памяти…