Юлия Лавряшина – Весенняя вестница (страница 2)

Алька, которая чувствовала себя превосходно, сразу сдружившись с дюжиной девчонок, честно ответила: «Никто». Но Геля не поверила. Митя подозревал, что она до сих пор пытается выяснить: от кого же следует защищать его сестру?

Через несколько дней они встретились в художественной школе и с тех пор уже не отпускали друг друга, хотя и записались на разные отделения. Ангелина решила заниматься лепкой, Альке же хотелось рисовать. Этим она и занималась до сих пор, так больше ничему по-настоящему и не научившись. А Геля возвращалась к лепке только в периоды депрессии или просто устав от сумасшедшей работы на радио, где была и диджеем, и коммерческим директором. Теперь свое детское пристрастие она называла «материальной медитацией» и утверждала, что ее завораживают собственные движения.

А вот насчет собственных художественных способностей Геля никогда не заблуждалась, даже в пору тщеславной юности, и открыто признавала, что талант – это у Альки, а она так… отдыхает душой. Тем не менее сняла целый этаж, в одной квартире поставила печь для обжига и притащила туда все необходимые материалы, а в другой устроила мастерскую для Альки, которая сюда и переселилась.

Сама Геля здесь ночевать не оставалась: если она не возвращалась домой, отец начинал распекать мать, и это могло растянуться до утра. Дочь жалела ее…

– Так что будем делать? – вмешалась Алька, надеясь прервать неловкий разговор. – Может, попробуем Есенина? Помните, в детстве мы его вызывали?

– И что он тебе наобещал? – спросил Митя, как ей показалось, с облегчением.

Безотчетным жестом заправив за ухо волосы, как делала, когда терялась, Аля смущенно призналась:

– Да я и не помню…

– И я тоже! Потрясающе! – опять расхохоталась Геля, но следом вдруг сморщилась, прислушавшись к чему-то.

Алька, которая все замечала, сразу встревожилась:

– Ты что?

– Да ерунда! Желудок, что ли… Верите, я до сих пор не знаю, где у нас что находится!

– Аппендикс справа, – заявил Митя тоном старого патологоанатома. – Такой, знаете ли, мерзкий отросточек…

– Только его мне сейчас не хватало, – Геля опять на секунду затихла. – Вроде отпустило. Господи, времени-то сколько! Через шесть часов у меня эфир, поеду-ка я домой.

Алька сделала умоляющие глаза:

– Может, останешься? Позвони своим. От нас тебе ближе добираться.

Геля обвела взглядом голые стены мастерской, которая второй год служила домом брату с сестрой. В той единственной комнате в другом районе, где жили их мать с дедом, работать Альке было негде. Потом как-то само собой вышло, что Митя тоже перебрался сюда и остался, хотя дед уже умер. Алька соседству брата, казалось, только обрадовалась, а Геля не стала возражать, хоть иногда Митя и доводил ее до исступления. Но она знала его слишком давно и отчетливо различала на дне его круглых глаз причину тоски, которой они были полны.

– Может, и останусь, – произнесла она с раздумьем, будто это бог весть какой сложности был вопрос и решать его на ходу казалось преступным.

Знакомо усмехаясь, отчего его прямой рот лишь чуть-чуть растягивался, Митя спросил:

– А ты знаешь, что мы просыпаемся под звуки твоего голоса? Алька включает радио прежде, чем добежать до горшка.

– Знаю, – Геля улыбнулась и подмигнула подруге. – Но у меня ведь не каждый день утренний эфир.

– Вот-вот! Скажи это своему начальству. Других моя сестра и слушать не хочет.

– У них языки деревянные, – пробормотала Аля, хотя вроде и не было нужды оправдываться.

Засмеявшись, Геля незаметно прижала руку к животу, но отозвалась так же весело:

– А у меня без костей! Это точно. Но только когда включается микрофон. Так странно… Знаете, во мне самой будто что-то переключается и – понесло!

– Это приятно? – с любопытством спросила Аля.

– Так же, как тебе рисовать, – ничуть не сомневаясь в уместности такого сравнения, ответила Геля.

У Мити снова смешливо задергался рот:

– Особенно приятно, что тебя слушает целый город!

– Нет, – отозвалась она не сердито, но сухо. – Не это самое приятное. Я себя открываю, вот что! Без микрофона я как все. А стоит выйти в эфир, у меня сразу и мысли откуда-то появляются, каких не было сроду. И речь сразу гладкой становится.

– «…точно реченька журчит», – вставил Митя.

Геля улыбнулась ему с сожалением:

– Тебе не верится?

– Верится. Вот я всегда одинаковый. Ничто во мне не переключается.

– Сочувствую.

– Чему? Разве это не говорит о моей цельности? – он усмехнулся, понимая, что ни о чем подобном это не говорит.

Алька поспешила ответить за нее:

– Конечно. Я тоже всегда одинаковая.

– Ты?! Потрясающе! – Геля покачала головой с выражением неподдельного изумления, словно человек с тремя ногами пытался уверить, будто он такой же, как все.

Уловив это, Митя подумал: в самом деле, не его сестре говорить это о себе. Ее бесхитростные, неяркие глаза видели мир не таким, каким мог разглядеть его сам Митя. И так было всегда. Алька переносила на холсты кусочки мира, и мастерская постепенно прорастала другой реальностью. Неизменно вызывавшей удивление и беззлобную зависть… Всматриваясь в работы сестры, Митя думал: наверное, ему жилось бы намного легче, если б он так же мог существовать в двух реальностях. И делить свою тоску надвое.

– Алька, покажи чудо, – вдруг попросила Геля совсем по-детски и легко скользнула на диван, где сидеть было удобнее, хоть он и стал совсем старым, отчаянно трещавшим.

Обхватив колени, она уселась так, что длинные волосы почти укрыли ее всю. Это напомнило Мите какую-то картину, только он не настолько хорошо разбирался в живописи, чтобы вспомнить название. Если и просматривал альбомы, то лишь за компанию с Алькой, которая относилась к этому, как к священнодействию.

– Покажу, – пообещала та, не смутившись, ведь для художника творить чудеса – обычное дело.

Правда, сейчас речь шла не о рисовании, и все трое это отлично понимали.

– Только сначала позвони домой, а то дядя Толя оторвет нам потом головы.

Не споря, Геля протяжно вздохнула:

– Митя, дай сумку.

Он подал ей, но не сразу выпустил кожаный ремень, чтобы Геля потянула. Это могло создать хотя бы иллюзию соприкосновения, какого он ждал. Ведь если Геля и касалась его, то всегда слишком по-родственному. До обидного…

Но и сейчас тоже ничего не вышло. Она рассеянно рванула сумку, даже не заметив его уловки, и, покопавшись, извлекла телефон.

– От сотовых возникает опухоль мозга, – зловещим голосом произнес Митя, пытаясь, хоть напугав, привлечь ее внимание.

– Типун тебе на язык! – сердито бросила Алька и на этот раз с силой пнула под столом брата.

Сделав вид, будто ничего и не почувствовал, он безразлично спросил:

– Убирать ваш магический круг? Зря только возился с ним. Кучу времени потратил…

– Да ты за пять минут его сляпал!

– Ну! Может, я настраивался целый час.

Набрав номер, Геля сказала, дожидаясь, пока стихнут гудки:

– Ты раскачиваешься, как Царь-колокол.

– На что раскачиваюсь? – замер он.

– На все. Помнится, лет десять назад кто-то заявил, что скоро примет участие в ралли… Так ведь и застрянешь в таксистах.

– Геля, не надо! – резко подавшись вперед, крикнула Аля. – Я слышать не хочу об этих гонках!

– Трусишка… А, мам, привет! – ее взгляд перескочил на что-то, и Геля заговорила другим голосом.

У нее их было несколько, и потому даже люди, каждый день слушавшие их станцию, в жизни не узнавали ее. Гелю это устраивало, а на Митины язвительные выпады насчет скромных героев, бесстрашно бросающихся в радиоволны и не ищущих славы, всегда находился едкий ответ.

– Это она не тебе сказала, а мне, – мрачно заметил Митя, понизив голос.

– Да нет…

– Перестань! – он поморщился, растянув тонкие губы. – Дурака-то из меня не делай… Конечно, я трус. Может, если б сломал себе шею на какой-нибудь трассе, она вспоминала бы меня со слезами умиления. Но я предпочитаю оставаться живым, и это ее раздражает.