Юлия Лавряшина – Рикошет (страница 26)

— Ты была в Марокко? Здорово.

Но она вдруг неожиданно угасла:

— Была. Зимой.

— Тебе не понравилось?

— Нет, там классно. Только. — Она помолчала. — Я не с тем человеком туда ездила. Даже вспоминать не хочется.

— Бывает.

Она улыбнулась:

— Ты такая маленькая… У тебя тоже что-то было?

— Я маленькая только ростом, мне вообще-то уже девятнадцать. Это я из-за ростомера не выросла.

Это была наша домашняя шутка, которую пришлось объяснить: однажды мама заметила, что ростомер, который висел у меня в комнате с самого детства, заканчивался на ста пятидесяти пяти сантиметрах.

— Боже! — вскричала она, захлебнувшись смехом. — Мы запрограммировали тебя… Вот почему ты не смогла вырасти выше.

Мама хохотала, но я не обиделась на нее. Теперь мне кажется, что я вообще никогда на нее не обижалась, хотя, наверное, мы и ссорились, как все матери и дочери. Но моя память произвела самоочищение от этих эпизодов.

Почему-то я не сказала Марго, что случилось с мамой, хотя уже чувствовала полное доверие к ней. Необъяснимое — да. Но только такое и бывает истинным, разве нет?

Наверное, мне просто не хотелось нагружать ее еще и своими горестями, ведь в тот день она пережила тяжелое потрясение. Конечно, Шмидт не был ее отцом (ну, я надеюсь!), но Марго ценила его и даже мечтала именно ему доказать, что способна на большее. Для нее его смерть стала настоящей потерей. Поэтому я попыталась хоть немного поднять ей настроение своими дурацкими россказнями о горных козлах и ростомере.

Кажется, мне это удалось.

В Комитет я теперь могла проходить самостоятельно: Артур оформил мне постоянный пропуск. Его я не решилась отвлекать и еще на выходе из метро послала сообщение Никите. Он ответил, что они в допросной и чтоб я приходила туда. Еще добавил: Поливец не нашел сброшенной одежды ни в туалетах банка, ни в других помещениях.

Я не сомневалась, что именно так и будет: наш убийца слишком умен и не стал бы оставлять явные улики. Но от сознания того, что мы с оперативником находились в банке одновременно и могли столкнуться, меня слегка затошнило…

Уже сидя в допросной за спиной Артура, я вглядывалась в лица тех, кто давал показания, и ни в ком из них не могла распознать человека расчетливого и хладнокровного настолько, что он сделал ставку на слабые нервы грабителя. Наверняка этот тип специально улегся напротив директора, чтобы выстрелить ему в голову, а вот то, что рядом оказалась Бочкарева с Вишенкой, спланировать было невозможно… Или он увлек Татьяну Андреевну за собой и уложил рядом, а она этого в панике даже не запомнила? Такое вполне могло быть…

Но как убийца повел бы себя, если б собачки не оказалось? Уколол бы человека, чтобы тот вскрикнул и заставил грабителя дернуться, нажать на спусковой крючок? Но это было бы рискованно: в отличие от Вишенки другой свидетель наверняка вспомнил бы и рассказал об этом. И обязательно взглянул на того, кто его кольнул…

— Слишком уж хитроумно, — поморщился Артур, когда мы сделали перерыв в допросах и спустились пообедать. — Если он был заодно с грабителями, почему одному из них просто было не пристрелить Шмидта? Зачем разыгрывать эту сцену с рикошетом?

— Значит, убийца использовал ограбление как прикрытие, — предположила я. — Эти парни явно не собирались никого убивать.

— И были не в курсе его планов? Думаешь, всю операцию он продумал в одиночку?

— И хорошо знал, что у того, кто размахивает пистолетом, сдадут нервы и он пальнет, испугавшись лая.

Логов покачал головой:

— Никакой гарантии. Мог и не пальнуть.

— Мог. Что угодно может пойти не по плану. Поэтому идеальные преступления тоже раскрывают.

— Это верно, — согласился он. — Только в нашем случае слишком много «авось» получается… Та же собачка. Она должна была оказаться в банке. Иначе кто взвизгнул бы? Но как спланировать появление в банке собаки?

Методично обкусывая котлету, которую целиком нацепил на вилку, отчего меня просто мутило, Никита спросил:

— Думаете, эта тетка с Вишенкой в доле?

— Как знать, — задумчиво протянул Артур.

Мне не хотелось думать о Татьяне Андреевне плохо, она была такой милой на вид и какой-то незащищенной… Но я уже сталкивалась с тем, что люди, вызывающие у меня симпатию, на поверку оказываются совсем не теми, кем казались.

Артур уже продолжил:

— Или наш убийца заприметил, что дама с собачкой часто приходит в этот банк, и решил это использовать. Надо уточнить у нее: возможно, она каждый месяц является именно двадцать первого числа?

— На это мог обратить внимание только сотрудник банка.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Скорее всего. Хотя это мог быть и другой клиент, который заприметил эту Вишенку…

— И решил ее использовать! — подхватил Никита.

Он, наконец, дожевал котлету и перестал вызывать у меня отвращение. Я остановила его движением пальца:

— Но это значит, к тому времени у него уже созрел план преступления. Не мог же он придумать это, увидев собачку…

В их взглядах, обращенных ко мне, появилась снисходительность взрослых мудрых людей, слушающих лепет малыша. Когда мне так откровенно указывают на нехватку возраста, я начинаю заводиться:

— Что? Только не вспоминайте чертополох и Хаджи-Мурата!

Даже стеклянный глаз Ивашина засветился изумлением:

— Ты о чем?

— О, молодежь! Ты не читал Толстого? — Артур с притворной укоризной покачал головой.

— Читал… Вроде. А при чем тут…

— Он придумал сюжет повести об этом воине, когда увидел сломанный чертополох, — пояснила я. — Не спрашивай — как это произошло… Но это факт истории литературы.

Никита вздохнул:

— Все-то ты знаешь…

— За это и ценю! — ухмыльнулся Логов.

— Только идея произведения — это одно, а преступный замысел — совсем другое.

Артур по-собачьи наклонил голову. В такие минуты его хотелось погладить, честное слово!

— Неужели? Разве это не творчество своего рода?

Быстро нажимая на невидимые клавиши, Никита прогуглил:

— Вот. Творчество — процесс деятельности, в результате которого создаются качественно новые объекты и духовные ценности, или итог создания объективно нового.

— Разработка нового преступления вполне подходит под это определение, — кивнул Артур.

— Не знаю, — не согласилась я. — Это, безусловно, мыслительная деятельность. Но — творчество? Сомневаюсь. Не сочтите за пафос, но разве творчество не должно приподнимать человека? Делать его лучше? Тянуть к небу, если хотите…

Никита оторвал взгляд от экрана:

— О-о…

— Согласен, — сказал Артур тоном, пресекающим иронию. — Ты абсолютно права, Сашка. Я погорячился, назвав это творчеством… Что я в этом понимаю? Всю жизнь копаюсь в дерьме… Из нас троих только ты — творец. Кстати, что-то ты давно не показывала ничего новенького… Обещала же!

У меня погорячели щеки:

— А ты ждешь? Он пока отлеживается.

— И сколько ему еще отлеживаться? — деловито спросил Ивашин.

— Сейчас вам все равно некогда…

Артур погрозил мне пальцем:

— Не скажи! На твой рассказ у меня всегда время найдется. Пришлешь?