Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 41)
Ее звонок слился с последним, шестым, ударом часов, когда Марк то ли с досадой, то ли с облегчением уже решил, что она не придет. Театрально распахнув дверь, он застыл перед нею в поклоне. Катя скользнула мимо и преувеличенно оживленно защебетала:
– Ах, мои лошади мчались как угорелые! Ветер унес мою новую парижскую шляпку с серебристой вуалью, и одна перчатка угодила под колесо экипажа. И еще туфелька! Моя хрустальная туфелька погибла под кирзовым сапогом какого-то мерзкого денщика!
Марк, не выдержав, расхохотался, хотя позже фраза о мерзком денщике показалась ему неприлично двусмысленной.
– Ну, ты готов, мой юный паж? – произнесла Катя уже другим, деловым тоном набирающего опыт референта. – Где твой плащ? Там ветрено. Пойдем, я покажу тебе свои любимые места.
– Какие в этом городе могут быть любимые места? – с удивлением сказал Марк, но она не ответила и поманила его за собой с загадочной улыбкой непредсказуемой феи.
Они бегом спустились по лестнице, – Катя опять, вопреки всем правилам, первой – и, громко хлопнув тяжелой дверью на добротной пружине, выскочили во двор.
– Вот! – выдохнула Катя, внезапно остановившись. – Это один из уютнейших дворов в нашем городке. Когда моя сестра вышла за твоего отца и поселилась здесь, я была совсем еще девчонкой и часто тайком приходила сюда.
– И что же в нем особенного? – недоверчиво спросил Марк. – В Европе-то, я думаю, дворики почище будут. Тебе не тяжко было возвращаться оттуда в родной свинарник?
Катя не стала возмущенно таращить глаза и бить себя кулаком в грудь. Взяв племянника под руку, она медленно повела его через двор, засаженный старыми могучими тополями, выискивая взглядом крупные сухие листья и с удовольствием наступая на них.
– Не поверишь, но я ужасно соскучилась, – со смешком ответила Катя и смущенно скривила губы. – Мы прожили там несколько лет, и все это время меня не оставляло ощущение, что я сплю и рискую проспать всю жизнь. А мне хотелось жить…
– Стоять в очередях, выслушивать гадости в свой адрес от любого торгаша, вдыхать аромат переполненных помоек, – с готовностью подхватил Марк.
– Ну и что? – запальчиво воскликнула Катя. – Зато я не скрываю того, что я русская. Знаешь, мне все время казалось, что стоит пожилым немцам, обычным прохожим, узнать мое имя, и они возненавидят меня.
Марк не сразу понял:
– Ну как же! Кать-ю-ю-шя!
– Ничего смешного! Ты и представить не можешь, каково это – постоянно чувствовать себя чужим в стране, в которой живешь.
Ему хотелось сорвать с нее маску страдалицы и крикнуть прямо в лицо: «Да я чувствую это уже семнадцать лет!» но Марк решил, что вчера и без того слишком разоткровенничался.
К счастью, Катя сама решила перевести разговор.
– Летом здесь всегда было множество одуванчиков, таких огромных, с длинными стеблями, – вспомнила она, оглядываясь.
– Их и сейчас бывает целое море…
– Я делала толстые венки в два ряда…
– К твоим волосам пойдет желтый цвет.
– А к глазам – голубой. Твой отец, когда сватался к Светлане, подарил мне такой прозрачный голубенький сарафанчик. Я его очень любила.
– Отца или сарафан? – со смехом уточнил Марк, но Катя почему-то рассердилась.
– Щенок! – прикрикнула она и вырвала руку. – Не смей даже думать такого!
Ошарашенный ее внезапной вспышкой, Марк принялся оправдываться:
– Но, Катя, я же пошутил! Я ничего такого и не имел в виду. Ну, пожалуйста, Катя…
«Будто она моя женщина, и я нечаянно обидел ее. Со стороны это должно выглядеть именно так». – Марк незаметно огляделся. За ними наблюдали только дети с деревянной горки, которые вряд ли стали бы делать какие-то предположения.
– Да ладно, – снизошла Катя и подмигнула: – Грех сердиться…
Она не договорила, и Марк принялся гадать: какое же слово осталось недосказанным? Дурак или ребенок? И не мог решить, что для него обиднее. Катя между тем снова погружалась в воспоминания.
– Возле того дома мы с подружками однажды нашли щенка. Кто-то сказал, что он упал с балкона третьего этажа, но хозяева его так и не отозвались. При падении бедняга что-то здорово повредил, хотя переломов не было, но у него все время мелко тряслась голова. Как у старичка… Мне было его так жаль, просто не представляешь! Мы понесли его к ветеринару, а тот предложил поставить щенку укол. Я тогда даже не сразу поняла, о каком уколе идет речь. А когда дошло, у меня что-то взорвалось внутри. Это я теперь такой мирный человек, а в детстве характер был – ого-го! И я заявила ему: «Себе ставь, дурак несчастный!» Представляешь? Почему – дурак несчастный?
– А что стало с щенком? Ему отрубили голову?
Катя вздрогнула и брезгливо сморщилась:
– Ты что? Как это – отрубили голову? Зачем?
– Как зачем? Из собаки можно сделать массу полезных вещей: шапку, шашлыки, пельмени… Что еще?
– Малыш, ты издеваешься надо мной, да? – с подозрением спросила Катя и опять отстранилась.
– Издеваюсь? Да бог с тобой, Катя! Разве ты не знала, что все это случается сплошь и рядом? Днем собак отстреливает милиция, по ночам – голодные. Ты не знала?
Нехотя Катя призналась.
– Знала, конечно.
– А я не знал! – Он судорожно взмахнул руками, как обезумевший от дьявольской какофонии дирижер. – Не знал, и все тут! Вот болван, да? Но теперь-то я знаю!
– Успокойся, – жестко приказала Катя и вытянула узкую ладонь, ловя одиноких гонцов приближающегося дождя.
Старые тополя заволновались, с опозданием предупреждая о его близости, и Марк, справившийся с приступом отчаяния, заметил, что прогулка, похоже, срывается.
– Вот еще! – возмутилась Катя. – Беги за зонтом. Одного нам хватит. Да скорей же!
Когда Марк, запыхавшись, выскочил из дома, едва не запнувшись о громадный отцовский зонт, Катя вынырнула из беседки и, укрываясь рукавом, побежала ему навстречу.
– Фу ты! – Она юркнула под зонт и тряхнула головой, обдав Марка душистыми брызгами. – Мне вовсе не хочется менять планы, но дождь, судя по началу, будет нешуточный.
– Но я же принес зонт!
– А ты не боишься простуды?
Он скульптурно выпятил грудь и свирепо засопел:
– Разве такой молодец, как я, может чего-то бояться?
– Мы потом забежим в чайную, погреемся.
– Ты что, уговариваешь меня?
Ее лицо, украшенное маленькими каплями, расцвело застенчивой улыбкой:
– Наверное. Это ведь я затеяла прогулку.
«А про щенка она так и не досказала, – отметил Марк. – Но я все равно вытяну из нее это».
То и дело норовя отобрать у племянника зонт, Катя вывела его к реке, и они пошли вдоль набережной, где чуть ли не с каждой скамейкой и лесенкой у нее была связана своя история, так что Марку уже стало казаться, будто его тетушка прожила в этом городке не один век. Но он точно помнил, что Катя была всего двумя годами старше, чем Марк сейчас, когда муж увез ее в Германию. Его шестнадцать лет не были заполнены городскими приметами, он жил больше в доме, чем за его пределами, Катя же почти не вспоминала о старой квартире, где до сих пор оставалась ее мать.
– Знаешь, очень часто мы понимаем, как любили человека, только расставшись с ним, а город – уехав… Мне повезло, я вернулась.
– В город или к человеку? – бросив на нее косой взгляд, спросил Марк.
Катя промолчала. Сырой ветер, еще прореженный мелкими каплями, ворошил ее волосы как неубранную пшеницу – тяжелую и вопреки всему прекрасную. Указав на проступающий в сумерках вечный огонь у подножия устремленного ввысь памятника, она вспомнила, как школьницей стояла здесь на посту.
– Была зима, погода мерзкая. Мы жутко замерзали, хотя менялись довольно часто. И вдруг девочка, стоявшая напротив меня, – хлоп! И упала в обморок. Прямо в снег лицом. А нам приказали: что бы ни произошло, с места не сходить. И мы, как послушные идиоты, стояли и смотрели, как она лежит… К счастью, в тот момент появился парень, который никогда ничьих глупых приказов не выполнял. Он забежал прямо на постамент, куда входить запрещалось, поднял ее… У нас хватило ума не останавливать его. У бедной девчонки очки залепило снегом, и она выглядела ужасно смешно! А нам и смеяться было запрещено. Только дышать газом от Вечного огня разрешалось. Он-то ее и уморил. Но она быстро отошла, этот парень умел приводить в чувство. Потом он пришел ее навестить… Знаешь, она даже влюбилась в него, бедняжка!
– Почему же – бедняжка?
– Потому что, – Катя повернулась к памятнику спиной и увлекла Марка за собою, – его звали Никита Ермолаев. Ну и сам понимаешь…
– Расскажи мне о нем, – решился Марк и умоляюще заглянул ей в глаза. От дождя они стали серыми и глубокими, как река за их спинами.
Казалось, все говорило о том, что Катя позвала его на прогулку специально, чтобы разделить утомившую ношу, только она вдруг насторожилась и недоверчиво прищурилась:
– Зачем тебе это?
– Разве я не имею права знать? – с вызовом спросил Марк. – Отец ведь с матерью знали…
Ее короткий смех внезапной молнией пронзил осевшую на аллею тьму. Марка окатил озноб: он терпеть не мог, когда над ним смеялись. А Катя и не заметила, как он съежился.