Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 40)

– Чего ты? – Мальчик отступил и боязливо оглянулся на старших. – Лешка, тут этот опять…

Старший выпрямился, бросив собаку, и угрожающе двинулся на Марка. Из его распухших обветренных губ вырывались угрозы:

– А ну пошел вон! Тоже топором по башке захотел? Гляди, мы и тебя враз на пельмени пустим.

Так и не выдавив ни слова, Марк попятился, и дверь захлопнулась, не удерживаемая никем, вновь разделив происходящее на два мира.

Теперь Марк почти бежал, снова попадая в лужи, но это уже не забавляло. От промокших ботинок ломило кости. Дома ждала белоснежная ванна, которую мать по первой же просьбе наполнит горячей водой, и нет там никаких собак, топоров и темных маслянистых лужиц на цементном полу.

Возле своего дома он остановился и забрался на качели, встретившие неуютностью мокрой доски. Холод не мучил его и от увиденной крови не тошнило. У него и раньше вызывали сомнение сцены, когда героев рвет у трупа жертвы. Просто не мог он сейчас идти домой и не хотел задумываться – почему? С качелей были хорошо видны их окна, и смутная тень то и дело проплывала по пелене портьер. Марку хотелось, чтобы она оказалась тенью отца, но, увы, он сам не был принцем.

Он ошибся насчет принадлежности тени. Марк понял это, как только отпер входную дверь, потому что до него сразу донеслись Катины слова:

– Это совершенно ничего для меня не значит!

Последнее слово было произнесено уже не так уверенно, будто зависло в воздухе – она услышала Марка и выглянула в прихожую.

– Привет, красавчик! – сделала Катя попытку вернуться в то, доермолаевское, позавчера.

Она не могла знать, что сегодня Марк уже был другим. Неуверенно улыбнувшись, Катя коснулась губами холодной щеки племянника и заговорила о мерзкой погоде. Из комнаты Марка донесся приглушенный детский голос.

– Она опять роется в моих вещах? – грозно спросил Марк, зная, что если эти слова не прозвучат, то мать тут же поймет, что он не в своей тарелке.

Катя по-детски надула губы и протянула:

– Ну, Марик, она же ничего не сломает. Просто посмотрит.

«Я слышал это тысячу раз!»

– Мам, я в ванную! – крикнул он, скрываясь за дверью. – Замерз как собака.

Расхожее выражение отдалось в нем пронзительной болью. Марк передернулся и рывком открыл оба крана. Едва не обрывая пуговицы, он снял с себя одежду и вытер ноги о скомканное белье. Вода окатила его волной озноба, и Марк нырнул с головой, чтобы согреться целиком. Но при его росте это никак не удавалось – колени упрямо вылезали наружу, как крымские Адалары.

– Тебе принести книгу? – спросила из-за двери мать.

«Нет!» – едва не вырвалось у него, но он ответил ровным голосом.

– Да. У меня на столе.

Он спохватился: хорошо ли спрятал отцовскую тетрадь? И решил, что не мог оставить ее на видном месте.

Мать просунула книгу в едва заметную щель. Уже года три она тактично не заглядывала в ванную, когда там был сын, и это всегда смешило его. Женская стыдливость, как и бесстыдство, полагал Марк, может принимать самые уродливые формы. Теперь ему не у кого было узнать: хорошо ли сложено его тело.

Положив томик Апдайка на стиральную машину, Марк снова вытянулся в воде и закрыл глаза. В детстве мать через день делала ему хвойные ванны, потому что Марк считался ребенком нервным и чересчур впечатлительным, и он был вынужден расслабляться в чуть теплой воде, изнывая от желания поиграть с пластмассовой лодочкой. Помнится, тогда даже поднимался вопрос о поступлении Марка в какую-нибудь спецшколу, где, как утверждала мать, в миллион раз меньше стрессов. Но отец сказал: «Нет». Марк уже не помнил его аргументов, но наверняка тот доказывал, что мальчик не должен быть изолирован от действительности. С младенчества он посмотрел вместе с отцом, который был то на сцене, то в зале, все современные спектакли, чтобы получше «узнать жизнь». Марк помнил эти постановки, но так до сих пор и не знал, что дети могут зарубить собаку ради пельменей.

Недавний разговор с матерью о грозящей им бедности был затеян Марком не всерьез. Ему и в голову не приходила идея действительно отправиться на заработки. То, что многие одноклассники где-то подрабатывали, вызывало в нем только гадливость: эти люди способны думать лишь о деньгах! Марк не высказывал вслух своих соображений по этому поводу, но себя чувствовал свободным от мелких страстей. Им было твердо усвоено от матери: нищие у магазинов – бессовестные люди, тунеядцы, выкачавшие все до копейки из системы социального обеспечения, и Марк знал, что мать имеет право судить их. О мигрантах, расплодившихся на улицах их города и сделавших его похожим на восточный базар, он и слышать не хотел. Среди мальчишек, моющих на стоянках машины, Марк узнавал известных в школе двоечников и с облегчением думал, что теперь их рожи не будут мельтешить перед глазами.

Он никому, даже Косте, не говорил, что в детстве его мать мела улицу. До сегодняшнего вечера Марк не задумывался: какова у нее зарплата? Она преподавала в институте культуры, а вскоре после смерти отца стала готовить и проводить чужие свадьбы. Сначала Марк был несколько обескуражен ее решением, но, поразмыслив, решил, что матери просто необходимо развлечься. Других объяснений он и не искал.

Теперь они пришли сами, и, защищая мать от неведомого судьи, Марк, словно заклятие, повторял: «Это же ее специальность… По крайней мере, она не торгует…»

Хуже этого он ничего и представить не мог.

– Так он и не спрашивал обо мне?

– Нет, – повторил Марк с плохо скрываемым злорадством. – Мы говорили совсем о другом.

Катина рука потянулась к браслету, и Марку захотелось выскочить из комнаты, лишь бы не слышать сухого пощелкивания застежки. Однако на этот раз она лишь поправила его, подняв так, что металл впился в кожу. Марк невольно потер собственное запястье. Он ожидал, что теперь Катя уйдет, но она только на миг отвернулась, и тут же ее лицо прояснилось.

– А ведь это о многом говорит, – протянула она, играя глазами и голосом. – Уж если б ему и в самом деле было наплевать, он спросил бы просто из вежливости.

Марк не удержался и скорчил недоуменную гримасу:

– Он не произвел на меня впечатления вежливого человека. Может, ты слегка подзабыла его? Или спутала с Володей? Кстати, ты еще помнишь о его существовании?

Катин взгляд мгновенно стал снисходительно-взрослым.

– Я помню, – подтвердила она и потерла кончик носа, скрывая улыбку.

– У женщин обычно катастрофически короткая память, – пробормотал Марк и принялся яростно тереть полотенцем волосы.

– А ты хорошо знаешь женщин?

– А мне и не хочется узнать их получше!

– Что ж так?

– Разве недостаточно вас с мамой? И потом… у меня уже была одна…

– Да ну! – взвизгнула Катя и вцепилась племяннику в плечи. – Расскажи, а? Ну, Марик!

– Нечего рассказывать. Вряд ли она помнит – я это был или кто-нибудь другой.

– Но ты же помнишь.

– Потому-то я и говорю, что у женщин плохая память… Ты ведь тоже довольно быстро забыла Ермолаева, – добавил он, поддавшись недоброму порыву.

Катя плавным движением тщательно пригладила волосы и едва заметно нахмурилась:

– А он произвел на тебя сильное впечатление, да, Марк?

– Вовсе нет! Он был пьян. Я просто пытаюсь быть объективным. Ведь это ты бросила его?

У нее дрогнул подбородок, хотя голос прозвучал достаточно твердо:

– Он выгнал меня, Марк.

– Но прежде ты изменила ему!

Она вдруг сломалась, сгорбилась и виновато зашептала, дергая свисавшее с головы племянника полотенце:

– Я думала, все выйдет как у Роллана… Светка всегда говорила, что я слишком по-книжному смотрю на жизнь. Обидно, когда кто-то оказывается прав. Все получилось совсем наоборот. Тебе надо это запомнить, Марк. Ты тоже все видишь несколько иначе, чем все.

– Я ничего не понял, – признался Марк, отбирая у нее полотенце. – При чем здесь Ромен Роллан? И как это я все вижу? Ты что, считаешь меня дальтоником?

Его уловка удалась. Катя расцепила руки и неуверенно улыбнулась.

– В некотором роде, – уже спокойно сказала она тоном Марка. – Знаешь что? Давай прогуляемся завтра по городу? Я зайду за тобой в шесть.

Уже в дверях, беззаботно позволив просочиться холодному воздуху из подъезда, Катя спросила:

– А ты будешь участвовать в конкурсе?

Марк испуганно указал глазами на мать: это секрет.

– Значит, до завтра? – громко сказал он и поцеловал теплую Катину щеку прежде, чем она успела бы сболтнуть что-нибудь еще.

Женщинам нужно вовремя затыкать рот.

– Куда это вы собрались? – ревниво поинтересовалась мать, заперев за Катей дверь. – И о каком конкурсе она говорила?

– Ты забыла, что у Анютки скоро день рождения? – тут же нашелся Марк. – Катя хочет устроить детский конкурс. Но я, конечно, не стану в нем участвовать. Как ты думаешь?

«Ее так легко обманывать, – разочарованно подумал Марк, возвращаясь к себе. – Наверное, отцу было ужасно скучно жить с нею…»

Он подозревал, что Катя умнее старшей сестры, хотя ему ни разу не довелось в этом убедиться. Достаточно ли она была умна, чтобы понять такого человека, как Ермолаев? И нужна ли ему умная женщина? И нужна ли…

Он успел ухватить мысль и притормозить ее, как зарвавшуюся лошадь. О Ермолаеве он знал сейчас немногим больше, чем в первый день знакомства, но Марк чувствовал, что ему не терпится узнать об этом человеке все. И никто не мог открыть ему этого, кроме Кати.