Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 27)
– Что с вами? Вам плохо?
– Нет-нет, ничего, – отозвалась Лида, мгновенно придя в себя.
Она не привыкла жаловаться. Тем более посторонним. Даже если очень хотелось… Ее муж был человеком публичным, и любая подробность их жизни могла просочиться в прессу. Лида не могла подвести его.
Желтые пятна от фонарей никак не желали угомониться, скользили у нее перед глазами. Крепко держась за итальянскую сумочку, которая, раззадоривая злость, должна была вытянуть ее из неожиданно подкравшегося тумана, что застил глаза, Лида осторожно перебиралась от одного столба до другого, готовая схватиться, если ноги опять ослабеют.
Добравшись до метро, она спустилась под землю и впервые подумала: «А ведь ему сейчас хотелось бы, чтобы я здесь и осталась…» Тогда Ульяна, возможно, перестала бы сопротивляться, сжалилась бы, и маленькая девочка научилась бы с придыханием, как когда-то Ксюшка, выговаривать: «Па-па!» И началась бы новая жизнь, которая уже тем хороша, что в ней не случилось ничего плохого…
Она села на скамью, мимо которой несколько секунд спустя пролетел поезд и замер предпоследний вагон. Один шаг вниз, и Егор опять будет счастлив. Спокоен. Ощутит полноту жизни и сможет работать, не отвлекаясь на угрызения совести, и дарить радость тысячам людей. Разве это не стоит ее жизни? Кто о ней пожалеет? Мать, которой уже под восемьдесят? Ей недолго страдать, если что… Сестра? Потому что некому будет поплакаться? Дочь? Да Ксюша ненавидит все, что представляет собой ее мать: покладистость, мягкость, преданность другому человеку. Все журналы теперь учат девушек быть стервами и любить только себя. Может, так и надо, робко усомнилась Лида. Может, и Ульяна такая? И как раз поэтому Егор не в состоянии выбросить ее из головы? Из сердца. Ведь пренебрегла им. Обошлась без него. А вот Лида не может, и это его раздражает.
Вздохнув, она поднялась, заслышав звук очередного приближающегося поезда, дождалась, пока он поравняется с нею, и вошла в вагон, куда никто не сел кроме нее.
Егор и не надеялся, что дочь примостится с ним рядышком на кожаном, кофейного оттенка диване в гостиной – в цвет до страсти любимого всей семьей напитка, и они обсудят все как взрослые люди, способные не только понимать, но и сочувствовать. И все же сделал попытку достучаться: сперва просто в дверь, которую Ксюша заперла изнутри. Потом, если бы повезло, попробовал бы и до сердца.
Но она не открыла ему. Вернее, не сразу. Егор уже спросил, не зная, слышит ли дочь:
– Ты собираешься ненавидеть меня всю жизнь?
Прислушался: может, спит? И произнес, понизив голос:
– Ты ведь понимаешь, такие вещи случаются в жизни взрослых людей… И твоя мама вправе на меня сердиться. Но тебя-то я не предавал! Я ни на секунду не переставал любить тебя.
И вот тогда дверь распахнулась, и всклокоченная, опухшая от слез Ксюшка проорала ему в лицо, даже слюной брызнув:
– А на фига тебе тогда видеть эту девчонку?! Любит он меня! А сам этой бабе только и названивает!
Схватив за руки, Егор потащил дочь в гостиную, все еще одержимый идеей усесться с ней рядышком на диване, но Ксения извивалась и рвалась прочь с такой яростью, будто он вел ее на костер.
И он отпустил ее. Никогда и никого не заставлял Егор любить себя силой, ему приходилось выкладываться в каждом спектакле, чтобы изменчивая зрительская любовь по-прежнему окружала его защитной аурой, без которой он и дышать-то не умел.
Освободившись, Ксюша отпрыгнула к окну и как-то собралась, напряглась, будто готовилась зубами впиться, если отец сделает хоть шаг. Демонстративно сунув большие пальцы в карманы джинсов, чтобы она хоть немного расслабилась, Егор сделал еще одну попытку:
– Помнишь, мы как-то говорили с тобой, что человек должен отвечать за последствия своих поступков. Эта девочка – как раз такое вот последствие… И я обязан участвовать в ее жизни, если хочу и дальше уважать себя.
То, что он говорил, не совсем соответствовало действительности. На самом деле Егор не чувствовал себя обязанным… Он
И еще надо бы предупредить, что у нее могут быть очень ломкие кости, он чего только не ломал в жизни. Хорошо бы Ульяна подкармливала ее кальцием… Говорят, появился какой-то китайский, девяносто процентов которого усваивается организмом. Он достанет, если только Ульяна согласится взять. А может, уже и сама раздобыла, она для своего ребенка все лучшее зубами вырвет, это он уже понял.
– Ты и сейчас только о них и думаешь. – Ксюша отвернулась к окну, и фигурка ее на фоне желто-коричневых театрально собранных портьер показалась Егору особенно худенькой и сутулой. Явный сколиоз, и почему Лида не отведет ее к хирургу?
– Я пытаюсь думать обо всех нас.
– Нас? Каких это – нас? – Она опять обернулась готовым к нападению зверьком. – Ты уже навоображал, что я эту девчонку сестрой признаю? А с твоей любовницей дружить буду? А фиг вам! Никто мне не нужен, ни они обе, ни ты, ни мать – курица старая!
– Не смей так говорить о ней!
Его бешенство в этот момент было неподдельным. Тем более направлено оно было и на себя тоже, только и отыскивающего, в чем бы еще упрекнуть Лиду: и недостаточно заботливая мать, и чересчур заботливая жена, и несостоявшаяся личность, живет отраженным светом… Лишь бы нашлось оправдание ему самому, безупречному.
– Ударишь меня? – взвизгнула Ксюша.
– Да не ударю. Нет, – опомнился он, опустил уже занесенную руку.
– Не прощу, – процедила она сквозь зубы. – Ты мне за все ответишь.
Хлопнула дверь в ее комнате, щелкнул замок. Закрыв глаза, которые жгло все сильнее, Егор немного постоял, прислушиваясь к тишине, которой обычно жаждал после театральной суматохи и съемочной неразберихи. Потом сел на тот самый диван, куда собирался усадить дочь, и вспомнил, как в последний раз они сидели здесь втроем и обсуждали, в каком месте лучше купить дачу – накопили наконец! Выяснилось, что их тянуло в разных направлениях, и сейчас это показалось Егору знаменательным: они уже тогда готовились разойтись, только нужен был какой-то толчок со стороны.
«Да разве я собираюсь расходиться с ней? – Он поежился и лег на бок, поджав ноги. – С ними… Я ведь никогда даже не допускал такой мысли. И то, что Ульяна восхищает меня, еще не значит, что я люблю ее. Что я готов с ней жить… В Италии просто сумасшедшее солнце…»
Сквозь сон Егор почувствовал, как это солнце снова начинает согревать лицо, и бессознательно улыбнулся. Ему хотелось протянуть руку и отыскать теплые пальцы женщины, похожей на Мадонну, готовую защищать и оберегать… И во сне это получилось. Ульяна улыбнулась ему, и он почувствовал, что счастлив. Абсолютно. Без нагромождений оправданий и доказательств. От одной улыбки…
Просыпаясь, он застонал от разочарования: только приснилось. А телефон все звал его, монотонно и настойчиво.
– Да чтоб тебя, – прошептал Егор, и тут реальность навалилась на него жаром пламени, уже впившегося в легкие портьеры.
Забыв о неумолкающем телефоне, он вскочил и закричал: «Ксюша!», – еще не сообразив, откуда взялся этот огонь. На этот раз дверь в ее комнату была открыта, Егор ворвался и замер на пороге: дочь держала в руке пистолет. В следующую секунду он сообразил, что это зажигалка, которую кто-то подарил ему, а Ксения выпросила, потому что отец не курил, зачем она ему?
«А тебе-то зачем?» – засмеялся он тогда, еще не подозревая, что наступит день, когда дочь захочет очистить их дом огнем…
«Какая необъяснимая цепочка событий: ты проснулась около полуночи, хотя обычно спала до часа, и, естественно, разбудила меня, в кои века решившую лечь пораньше. И пока я кормила тебя, с обычной жадностью припавшую к моей груди, какая-то странная тревога возникла вокруг нас и сгустилась.
Я чувствовала, что беспокойство связано с Егором (теперь уже вольно называю его имя!), но не могла связать его с чем-то конкретным. Я знала, что он здоров, ведь звонил мне совсем недавно, и о премьере спектакля, где он сразу в двух ролях, на прошлой неделе взахлеб рассказывали все газеты, значит, в этом тоже сплошные успех и радость. Почему же мне не удавалось уснуть, даже когда ты, отлепившись и поворочавшись, со сладким кряхтением вытянулась на животе?
И я решилась. Потихоньку выбралась из комнаты, нашла выключенную на ночь телефонную трубку, которую приходится прятать от тебя повыше, иначе разломаешь в пять минут. Часы отговаривали: полночь – не лучшее время для звонков чужому мужу. Но я сказала себе, что если отзовется сонный голос, не важно чей, значит, все в порядке, и мне самой тогда тоже удастся уснуть.
Но в его квартире никто не отвечал. Я ждала долго, за это время можно было выйти и из-под душа, и из туалета. Дачи у них нет, это Егор говорил не раз, все мечтал о своем доме среди сосен. Да и дачная пора давно уже прошла… Что же случилось?
Отключив трубку, я принялась ходить из угла в угол, кусая губы, которые не успевают заживать из-за моей дурной привычки. Сердце сбивалось с ритма, руки сами собой сжимались в «замке», даже пальцы заболели. Неведение и бездействие уже начинали сводить меня с ума…