Юлия Лавряшина – Под красной крышей (страница 26)

Паузы в разговоре становились все дольше, но Лида не была актрисой, она не умела держать их так, чтобы это не вызывало раздражения.

– Ну? И что она ответила?

– Она сказала: «Я отобью ему охоту ей звонить!» Ты снова звонил ей?

Сняв пальто, Егор прошел в комнату, так и не ответив, чувствуя, что не может сейчас даже думать о том, как лучше объяснить Лиде, зачем он это сделал, и можно ли вообще это объяснить. Мысли растекались в голове подвижной ртутью, он замечал их, но не мог удержать. И, сдавшись, просто признался:

– Звонил. Я предложил ей помощь. Любую. Но она отказалась.

Лида с каким-то остервенением потерла щеку, будто он ударил ее.

– Ясно. Она хочет всего, а не частями.

– Ошибаешься! Она вообще ничего от меня не хочет. Она счастлива.

– Счастлива?

– А ты не допускаешь, что можно быть счастливой только потому, что у тебя появился ребенок?

Это вышло язвительно, он не хотел этого. Лида была хорошей матерью, ее даже при желании не в чем было упрекнуть. И только Егор догадывался о том, что его она всегда любила более истово, чем дочь.

Присев на вращающийся стульчик возле пианино, на котором Егор давно уже не играл – времени не хватало, Лида посмотрела на него так затравленно, что ему стало жаль ее и стыдно того, как из собственной вины он ухитряется выжимать капли яда, которым потчует и жену, и себя.

– Извини, – сказал Егор, отвернувшись.

Покрытые золотистой краской театральные маски, развешанные на пупырчатой от обоев стене, одновременно ухмыльнулись и заплакали ему в лицо.

«Трагикомедия, – подумал он. – Вот жанр, больше других приближенный к нашей жизни. Мне так хочется заплакать, что даже смешно».

– Самое ужасное, что я очень хорошо понимаю тебя, – раздался шепот жены, и Егор заставил себя обернуться.

– Почему же это ужасно?

– Я чувствую, что тебе с этим не справиться. Тебе так хочется увидеть свою маленькую дочь, что рано или поздно ты уйдешь к ним.

– Для того чтобы увидеть кого-то, не обязательно переселяться к нему. И потом, я ведь уже видел ее. На тех фотографиях.

– Да-да. – Она тяжело поднялась, едва не опрокинув стульчик. – Только это ведь не совсем то, правда?

Проследив, как Лида, незнакомо подтаскивая ноги, направляется в сторону кухни, он спросил вслед свистящим шепотом:

– Тебе не кажется, что нам не об этом сейчас нужно беспокоиться?

Она спросила, не повернув головы:

– А о чем?

Ему самому не поверилось: «Она совсем не помнит о дочери?! Нет, это – минутное… Связанное со мной сейчас кажется ей более страшным, чем то, что Ксюшка положила телефон в холодильник. Может, это всего лишь дурачество, эпатаж? Хоть бы… Господи, хоть бы!»

– Что ты так страшно смотришь?

Оказалось, что жена наблюдает за ним уже пару минут, но Егор смотрел на нее и не замечал, как она повернулась, как попыталась поймать его взгляд… Страшный? С чего бы? Егор не чувствовал в себе злобы. Он думал о дочери. И то, что он думал, вызывало страх только в нем же самом.

С каждым днем, даже часом, нарастало невыносимое: он перестает меня любить. Почему? Что произошло, кроме внезапного обретения Егором еще одной дочери? Лида угадывала, что главное совсем не в этом. А в чем, понять не могла, и это подавляло ее до того – голова уже не поднималась. Она так и бродила по дому, уткнувшись взглядом в пол.

Вдобавок давило то, что творилось с Ксюшей, уже с утра начинавшей орать: «Ты еще не выгнала его? Как ты можешь пускать его? Теперь, когда все знаешь! Как ты можешь?»

Лида пыталась объяснить, что как раз иначе она не может, ведь ее жизнь и сейчас, и всегда держалась только на этой любви, служившей и счастьем, и оправданием. Разве дочь сама не способствовала тому, чтобы в их доме царил культ отца? И это было справедливо. Именно Егор в их семье являлся личностью, достойной поклонения. Талантливой красивой личностью, к тому же не зараженной той «звездностью», которую невозможно выдержать долго. И Лиде было в радость служить ему. Во всем.

Но девочка не слушала, затыкала уши и принималась визжать: «Замолчи! Не хочу я знать об этих гадостях!»

Почему – гадостях? Что она имела в виду?

Но с этой бедой Лида справилась бы, собралась бы с духом и отвела дочь в диспансер, где Ксюша все еще стояла на учете, если бы Егор поддержал ее, хотя бы улыбнулся, проснувшись, как делал всегда. Но готовность к улыбке гасла в нем день ото дня, уже и уголки губ словно онемели… Лида старалась не выдавать обиды, но было так трудно жить с этим сжавшимся в комок сердцем, что не позволяло ей быть прежней. Той белокурой царевной, которую он действительно любил.

Она произносила под душем вслух: «Я теряю его». Чтобы услышать и ужаснуться. Может, это позволит встряхнуться, начать действовать. Но – как? Она не чувствовала за собой никакой вины и все же признавала: это ей не удалось удержать Егора, подавив в себе нечто, его оттолкнувшее. Но что это, что?!

В тот вечер Лида попыталась поговорить с мужем начистоту, уже произнесла какие-то слова, но его взгляд остановил ее. Такой непроницаемый взгляд… Незнакомый. И все же выдавила:

– На что ты злишься? Разве это я изменила тебе?

– Зачем ты втянула в это Ксюшку? – спросил он сердито. – Разве это ноша по ней? Почему ты не пожалела свою дочь? Она ведь совсем ребенок!

– Но ведь она случайно нашла эти фотографии! – воскликнула Лида, начисто забыв, что девочка еще днем заперлась в своей комнате. Почему-то ей казалось, что они остались вдвоем. Все как-то перепуталось…

Дернув шеей, Егор прошипел:

– Тише ты! Ты говорила, что это вышло случайно, но ведь ты оставила этот чертов конверт! Получается, что по твоей милости я могу потерять и эту дочь.

– И эту? – повторила она обескураженно. – А ту разве ты по моей милости потерял?

Он еще не ответил, а Лиде уже стало ясно, что именно в этом муж и обвиняет ее: не заставила признать маленькую Полину, поступить, как должно было мужчине в этой ситуации, а теперь время упущено, Ульяна не хочет ни встречаться, ни разговаривать. Самостоятельная женщина. Бескомпромиссная. Неужели ему стали нравиться такие? Он ведь всегда подчеркивал, как ему дорога трогательная беззащитность жены, ее неприспособленность к этому не лучшему из миров…

– Извини, – вдруг сказал он. – Я веду себя как мальчишка. Пытаюсь свалить на кого-нибудь свою же вину. И на тебя, конечно, удобнее всего.

Но Лида заметила: винит себя, а глаза холодные, совсем не те глаза… Он произносит слова, за которыми ничего нет, кроме призыва опровергнуть, взять все на себя, чтобы ему стало легче. Легче – что? Уйти? Остаться, очистив совесть от непривычных для него мук? И для того, и для другого Егору необходимо, чтобы жена не мешала, не мелькала перед глазами постоянным напоминанием, что нужно на что-то решиться. Признала его право перешагнуть через нее, если ему все же захочется это сделать…

– Я сегодня переночую у сестры, она попросила. – Лида постаралась, чтобы голос не дрогнул – не в монастырь же уходит!

В его глазах проявился интерес:

– Вот как? А что с ней?

«С ней-то как раз ничего», – едва не вырвалось у Лиды, но навязанная мужем игра заставила произнести другое:

– Давление скачет. Видимо, от погоды…

Егор с готовностью подхватил:

– Еще и полнолуние завтра.

Он сам болезненно реагировал на каждое движение луны и сверял с календарем все важные дела. Раньше Лиду смешило это, ведь ее организм был равнодушен к происходившему вне Земли, но сейчас любая насмешка могла наделать беды.

– Ты не против, если Ксюшка останется с тобой? Она сейчас не в том состоянии, чтобы навещать больных.

– Ну, если ты готова ее оставить…

В его прищуре опять возникло что-то злое, неприятное, будто Егор разглядел в ней нечто отталкивающее, чего Лида сама в себе не подозревала.

– Поищешь с ней общий язык…

– Да, конечно. Попытаюсь.

– У тебя ведь сегодня нет спектакля?

– Верно. Я свободен.

Это прозвучало строчкой из песни, и Лиде показалось, что муж набрал полную грудь воздуха, будто и вправду собирался запеть. Но ее присутствие стесняло его.

Нужно было уходить.

Она взяла только черную сумочку, которую Егор привез с последних гастролей в Италии, и неуверенно шевельнула пальцами, прощаясь. Не вставая с дивана, он кивнул как посторонней: «Пока!»

В подъезде Лида растерянно остановилась: «А что, если он меня больше не пустит? Так и останусь с одной сумочкой?» Это было, конечно, абсурдом, и она попыталась усмехнуться. Не вышло. И вдруг вспомнилась Ульяна Соколовская: «Это же в Италии произошло… Сумочку не вместе ли выбирали? Как ей сейчас удается жить без него? Ведь любит же, раз ребенка от него родила? Или ребенок был для нее самоцелью?»

Последняя мысль обрадовала. Уцепившись за нее, Лида принялась торопливо, сбиваясь и возвращаясь к началу, распутывать то, что связало их всех в последнее время: вот почему Ульяна не донимала его и сейчас, по его словам, бросает трубку, – Егор ей попросту не нужен! Мелькали нерадостные выводы: захотела – увела бы…

Это открытие застигло уже на улице и отозвалось такой болью, что Лиду перегнуло пополам, вырвало протяжный стон, который услышала прохожая. Даже остановилась.