Юлия Лавряшина – Гибель вольтижера (страница 45)

– Я выясню, – опять вмешалась Саша. – Почему мне сразу в голову не пришло?

Голубевой вспомнилось, как говаривал сторож, служивший в их музее: «Хорошая мысля приходит опосля». Но повторять этого вслух она не стала, ей не хотелось программировать этих людей на неудачу.

Дверь бухгалтерии оказалась закрыта, но я не отступила и постучала несколько раз. Довольно громко, Марта наверняка услышала сразу. Почему она не спешила открыть дверь, догадаться было несложно: лицо ее опухло от слез, и мне даже показалось, будто она постарела за последние дни.

– Слушаю, – бросила Марта, глядя на меня как на врага.

И, в общем-то, она была права: мне ведь тоже не хотелось считаться ее другом, хоть я и помогала вычислить убийцу человека, которого эта женщина любила. А он ее нет… Теперь я в этом не сомневалась. Нам сразу говорили, что Венгр бросался на все, что движется, но в душе я долго пыталась защитить погибшего, ведь Миша виделся мне малышом, потерявшим маму. Отцу не до него, а старший брат ненавидит. В сравнении с Венгром меня можно было считать просто баловнем судьбы, ведь я купалась в маминой любви целых восемнадцать лет. Все детство.

А его было совсем не радостным, сумрачным… Может, потому он и выбрал цирк – этот сверкающий мир смеха, блесток, разноцветных шариков, громких аплодисментов? Миша так дрался за свое право переселиться в эту иллюзорную реальность, даже с родным отцом! И здесь нашел погибель… Вот уж воистину: бойтесь своих желаний.

– Позвольте войти?

Я произнесла это официальным тоном и не улыбнулась Марте, что как раз и заставило ее очнуться, ведь в ту минуту за моими плечами темным маревом колыхался весь Следственный комитет. Бороться с ним у нее не осталось сил, это было заметно.

Отступив, она вяло взмахнула рукой, и я вошла в сумрачный кабинет. Жалюзи были закрыты, словно у Марты началась светобоязнь, но я все же сразу разглядела фотографию пушистого мордастого кота у нее на столе. Смотрел он мрачно, такого не тянет погладить. Если Марте нравятся такие зверюги со взглядом убийцы, может, она и сама в душе…

– Что вы хотели? – ее голос прозвучал сурово.

Усевшись за стол, она выпрямила спину и взяла синюю ручку, будто сама собиралась записывать мои показания, и я почувствовала себя посетителем в конторе, созданной специально, чтобы унижать людей. Но было слишком очевидно: Марте неловко, что я застала ее заплаканной, и она пытается оградить себя железными кольями, лишь бы не позволить мне подобраться ближе.

Уставившись на фотографию кота, я изобразила телячий восторг:

– Ой, это у вас перс? Как же они мне нравятся! Хочу такого же. Только боюсь, ему будет одиноко… С моей-то работой. Я дома почти не бываю. Ваш как переносит одиночество?

Марта уже пришла в себя, и ее лицо теперь выглядело высеченным из белого камня:

– Спокойно. Он умер в прошлом году.

«Значит, кошачий дух от нее давно не исходит». – Мне стало даже жаль, что эта женщина не убийца. Будь моя воля, я изолировала бы ее от мира, ведь в ней чувствовалась озлобленность, способная сделать несчастными еще многих людей. И ее саму в первую очередь.

– Ох… И он тоже? Сколько всего на вас свалилось…

Она безразлично пожала острыми плечами:

– Все умирают рано или поздно.

– Но лучше бы поздно, – я подумала о маме. – А другого котика вы не взяли?

Марта слегка ссутулилась, подбородок уныло обвис:

– Некоторых никем не заменишь.

Оттого, что она произносила слова с прибалтийским акцентом, фразы казались странными, даже загадочными, будто в каждой имелся тайный смысл, хотя, по сути, Марта была права. Мне ли не знать этого?

– И Мишу тоже?

Ее спина тотчас резко выпрямилась, а лицо опять заострилось. Кажется, ей захотелось ударить меня…

– Вы что-то хотели уточнить? Не о котиках же вы пришли поговорить?

– Нет, – согласилась я и перешла на деловой тон: – Мне поручили передать, что ваше алиби на момент убийства Михаила Венгровского подтвердилось. Венеролог Игорь Борисович Климчук дал показания.

Имя врача я записала заранее, моя память не вмещала столько новой информации. С ним беседовал Поливец, гоготнувший, что знакомство с хорошим венерологом ему не помешает… Фу!

Для Марты я специально упомянула специализацию врача. На слове «венеролог» она слегка содрогнулась, но возразить ей было нечего. Тем более ни к чему было знать о том, что у нас остаются подозрения об их сговоре и Поливец прямо сейчас копается в биографии Климчука.

– Хорошо, – произнесла она сдержанно.

Все это время Марта избегала смотреть мне в глаза, точно страдала аутизмом, и от этого меня не оставляло ощущение, что она продолжает то ли врать мне, то ли скрывать нечто важное. Но может, ей просто не хотелось видеть меня, такую юную и не потерявшую – слава богу! – своего возлюбленного.

В отместку я сообщила:

– У вашего мужа имеется алиби на момент убийства Анны Эдуардовны Тараскиной. А вы где находились в понедельник в районе девяти утра?

Ее глаза удивленно распахнулись, и она впервые уставилась прямо на меня:

– Я?! Не думаете ли вы, что у меня хватило бы сил задушить человека? – И она воздела сухие, как веточки, руки.

Но я не сдавалась:

– Некоторые люди оказываются куда сильнее, чем кажется.

– Но… с какой стати?

– Вот это нас как раз и интересует.

– Я была…

Она судорожно втянула воздух:

– Я проспала в понедельник. Хотя у меня это не выходной, в отличие от артистов.

– Бухгалтерия работает в понедельник?

На ее лице появилось раздраженное выражение, и Марта кивнула так, словно отмахивалась от липкой мухи. Мое жужжание впивалось в ее мозг… Ей хотелось меня прихлопнуть?

– Я пришла на работу только в десять. Меня еще не было в цирке… в тот самый момент.

– Хорошо, – отозвалась я, хотя ничего особо хорошего в этом не было. – И чем вы занимались?

Неожиданно Марта огрызнулась:

– Работала!

Потом, опомнившись, уточнила уже знакомым мне сдержанным тоном:

– Мне нужно было подготовить квартальный отчет. Это очень… трудоемкий процесс.

«У нее убили любимого, а она уже в состоянии сосредоточиться на отчете?» – Я еще не успела додумать это, а она уже пояснила:

– Работа спасает. Вы, конечно, еще не знаете этого…

Я знала. Но исповедоваться этой женщине? Лучше язык себе вырвать.

– Этим утром вы видели Анну Эдуардовну?

Ее точеное лицо исказила неопределенная гримаса:

– Может быть. Какие-то билетерши шушукались в уголке, когда я пришла. Возможно, и она была там.

Из всего этого меня удивило только слово «шушукались». Не ожидала, что Катилюте знает его.

– А Стасовского вы видели в этот день?

Ответ был мне известен, но я хотела услышать ее версию. Марту этот вопрос не смутил:

– В то утро мы повздорили с Геннадием…

Я прикинулась, что не в курсе:

– Где это было? И во сколько?

– Не знаю. Я не смотрела на часы.

– А где? – напомнила я.

– Здесь. То есть не прямо в этом кабинете. Столкнулись в фойе. Я решила выйти за кофе, у нас вся жизнь замерла…