Юлия Латынина – Земля войны (страница 37)

– Ваалейкум ассалам, Джамал, – ответил Арзо, – это совершенная глупость. Я просто хотел пожить несколько дней на этом месте и даже не знал, что оно принадлежит твоей семье.

– Ну что ж, теперь ты это знаешь, – сказал Джамалудин, – и тебе придется уйти отсюда.

– Это вряд ли, – сказал Арзо.

– Ты уйдешь. Потому что если ты здесь останешься, то сюда придут федералы и разгромят наш цех. Да еще скажут, что я с тобой заодно.

– Я заночую там, где хочу, – ответил Арзо, – а если ты попробуешь мне помешать, тебе придется стрелять по твоему же цеху.

– Клянусь Аллахом, – ответил Джамалудин, – если ты не уйдешь, я сожгу этот цех вместе с тобой, а потом я спрошу его цену с тех, кто уцелеет, и с родичей тех, кто уцелел. Иди ночуй в другом месте.

Надобно сказать, что Джамалудин сильно хвалился, произнося эти слова. Людей у него было столько же, сколько у Арзо, но его люди стояли внизу у подножья скал, на открытой местности, а люди Арзо целились в них из-за валунов и бетонных стен сверху. Арзо Хаджиеву ничего не стоило расстрелять весь кортеж Джамалудина. Но Джамалудин был его кунаком, и его слушались три района, которые чеченцы собирались освобождать от российского гнета. Было бы неправильно начинать операцию по освобождению от русских с убийства самых уважаемых людей района. Это бы плохо кончилось.

Поэтому Арзо помолчал и сказал:

– Хорошо. Я найду себе другую ночевку.

Бойцы Арзо ушли, ничего не тронув и не спалив, а Джамалудин вместе с Хагеном взобрались на горку чуть справа от базы, улеглись на нагретые солнцем камни и смотрели в бинокль, куда идут чеченцы.

– Сдается мне, – сказал Джамалудин, – что им нужна вовсе не ночевка. Возьми-ка ты Ташова и проследи за ними.

– А не стоит ли нам предупредить федералов? – спросил Хаген.

– Это наша с тобой земля, – ответил Джамалудин, – если чеченцы полезут на нашу землю, клянусь Аллахом, мы сумеем отстоять ее и без помощи русских.

Седьмого августа Магомед Хасанов, бывший колхозный тракторист из села Хосол, праздновал в селе свадьбу своего сына Асхаба. Асхаб был одним из самых завидных женихов села. Он был отличником в школе, кандидатом в мастера по боксу, и мастером спорта по альпинизму. Пять лет назад, когда началась война в Чечне, Асхаб ушел из дома. Все знали, что он воевал в отряде Хаджиева.

По матери Асхаб Хасанов приходился дальним родственникам Кемировым.

Асхаб вернулся домой совсем не такой, каким обычно с войны возвращались солдаты. После его возвращения никто не слышал, чтобы он матерился или был невежлив с родителями. Он привез с собой новенький цветной телевизор, а старый, черно-белый, стоявший у родителей, отдал соседям. «У нас два телевизора, а у них ни одного», – объяснил он матери.

Он молился теперь пять раз в день, и хотя он был еще очень молод, когда он молился вместе с другими, его всегда просили cтоять имамом.

В начале мая двадцатипятилетний Асхаб посватался к шестнадцатилетней красавице Нарижат, и свадьбу сыграли по очень строгим правилам. На свадьбе не было ни спиртного, ни плясок, и женщины на этой свадьбе сидели отдельно, а мужчины – отдельно.

Коран на свадьбе читал не местный имам, а молодой аварец по имени Сайгид. Он учился в Сирии, а потом воевал вместе с Арзо, и поэтому никто не удивился, что вместе с Сайгидом на свадьбу приехало много чеченцев, а в день свадьбы в селе появился и сам Арзо Хаджиев. Арзо обнял Асхаба и громко сказал:

– Аллах, Господь Миров, сказал: не будет счастья тем правоверным, что живут под властью кяфиров. Брат! Ты сражался за свободу моей родины. Если будет на то воля Аллаха, я смогу вернуть тебе долг.

Чеченцы, окружавшие Арзо, одобрительно закричали, а глава администрации села и его брат, начальник местной милиции, которые тоже были среди гостей, спрятали глаза подмышку.

Хосол было крупное высокогорное село на самой границе Аварии и Чечни; в отличие от ракетной базы, оно не господствовало над местностью, но при желании было совершенно неприступным. Десять лет назад Хосол был райцентром, но в начале 90-х Хосольский район присоединили к Бештойскому.

После свадьбы Сайгид и Арзо остались в доме Хасановых, и в пятницу Сайгид произнес после молитвы прекрасную проповедь, на которую собрались полторы тысячи человек.

Людей Арзо все прибавлялось и прибавлялось, и вскоре начальник местной милиции, прихватив жену, отъехал из Хосола в Торби-калу, и из милиционеров в селе остались только десять русских омоновцев из Смоленска. Омоновцы заперлись в здании милиции и выходили в магазин только группой. Мальчишки забрасывали их камнями, а люди Арзо смотрели на это и смеялись. Как-то раз камень, брошенный мальчишкой, чуть не выбил начальнику отряда глаз. Начальник отряда позвонил в Торби-калу и попросил подкрепления. После этого из Торби-калы позвонили главе администрации.

– Что там у вас происходит? – спросил глава МВД.

– Да ничего, – ответил тот, – эти омоновцы все время пьют. Ребятишки перед магазином играли, так их пьяные русские чуть не перестреляли.

Глава администрации боялся, что если он признается в том, что происходит на самом деле, то с ним случится что-то плохое. Либо Арзо его застрелит, либо Торби-кала его уволит. Глава администрации не знал, что именно, – но на всякий случай предпочитал молчать.

В Хосоле жили пять тысяч человек, а там, где живут пять тысяч, редкая неделя обходится без похорон, и так как все пять тысяч человек друг друга знали, похороны всегда бывали многолюдные.

Вот и на этот раз получилось так, что на восьмой день после прихода Арзо в Хосол у бывшего бухгалтера колхоза умер брат, и все село пришло на соболезнование.

Бухгалтер хотел пригласить читать над братом Коран Сайгида, но его жена и вдова брата были против. Если бы на похороны пригласили Сайгида, то покойника на кладбище пришлось бы нести бегом, а через три дня Сайгид потребовал бы снять траур. Кроме этого, Сайгид бы не взял денег за похороны и вообще потребовал бы малых расходов, а женщинам не хотелось, чтобы про них говорили, будто они экономят на мертвых.

Поэтому в день похорон они накрыли столы и сделали двести пакетов с едой, которых надо было раздать пришедшим, и когда имам местной мечети пришел читать над покойником Коран, он первым делом полез в свой пакет и увидел, что в пакете, кроме мяса и круп, лежит еще пачка сахара и бутылка с рапсовым маслом.

– Выкини отсюда сахар и положи конфеты, – сказал имам женщине, – и еще почему масло рапсовое? Я хочу подсолнечного, иначе твой покойник останется без правильных слов.

Как мы уже сказали, Хосол был культурным селом и даже некоторое время райцентром. Это означало, что в селе десять лет не было мечети, а был Дом Культуры с кружком макрамэ. А когда мечеть снова открыли, ее имамом стал бывший главбух Дома Культуры. Он съездил на курсы и выучился читать арабские буквы, хотя, по правде говоря, в арабском он понимал не больше, чем в бухгалтерии.

Имама в селе уважали. Он был неплохой человек, разве что очень любил конфеты. Поэтому вдова пошла попросила у соседей конфеты и положила их вместо сахара.

Кладбище в Хосоле было расположено чуть выше села и отделено от него мощеной узкой дорогой, и так как покойник был человек уважаемый, на кладбище его сопровождали три или четыре сотни человек. Пришли и чеченцы с Сайгидом.

Гроб опустили в могилу, и стало так тихо, словно на горе стояли одни покойники, и в этой тишине имам раскрыл огромную старую книгу и начал читать над могилой арабской скороговоркой.

И в эту секунду через толпу протиснулся Сайгид. Он подошел к имаму, выхватил у него книгу из рук и спросил:

– Что ты читаешь, мошенник?

Толпа зароптала, но прежде, чем растерявший имам успел что-то сказать, Сайгид бросил книгу на землю и встал на нее ногами.

– Этот старый дурак издевается над покойными! – закричал Сайгид. – Это не священный Коран, это учебник географии!

Имам оцепенел. Как мы уже говорили, в прошлой жизни он был не имамом, а бухгалтером, и откуда ему было знать, что он читает? Книга, которую он читал, была самой большой и красивой изо всех, что нашлись в закрытой мечети; откуда ему было знать, что это не Коран?

Скандал получился ужасный. Имама прогнали и чуть не побили, и на следующие похороны, через день, Коран читать позвали Сайгида, а в пятничную молитву его пришли слушать три тысячи человек.

Вот через день после молитвы, в восресенье вечером, трое мальчишек, – Расул, Гамзат и Нухи, – сохли на солнышке после купания в Кара-Ангу, метрах в ста от нижнего бьефа Хосольской плотины, и обсуждали пятничную проповедь. Расулу и Гамзату было одиннадцать лет, а Нухи было девять, и в этом возрасте их сверстники где-нибудь в Москве или Атланте обсуждали бы девочек или играли бы в компьютерную игру, – но Расул, Гамзат и Нухи обсуждали именно пятничную проповедь.

Это была очень хорошая пятничная проповедь, и в ней говорилось о том, что это земли неверных разделены, а земля мусульман издавна была единым целом, и в какое бы место мусульманин не пришел, он встречал одни обычаи и одни законы; в ней толковалось о джихаде оборонительном и наступательном, и еще в ней хитро опровергались аргументы тех богословов, которые любят говорить: «Если у мусульман нет силы, равной силе кяфиров, то недозволенно злить, покушаться на кяфиров, ибо исход сражения может быть не в пользу мусульман!» На эти аргументы утверждалось, что джихад есть путь, и нужно на него стать; победа у Аллаха, мы же должны создавать правильные причины. А бездействие уж точно не будет причиной для победы.