Юлия Латынина – Не время для славы (страница 59)

– Это кто тебе сказал, что Мурад отсидит полтора года? – спросил Джамалудин.

– Я. Сам сказал. Я сказал, что… договорюсь.

Смуглое неправильное лицо Джамалудина было совершенно неподвижно. Диана сидела тихо-тихо, как мышь в мышеловке.

– Я сказал им, – продолжал Алихан, – что вы делаете? А Мурад сказал: «Аллах купил у верующих их жизнь и имущество в обмен на Рай». Он сказал: «Мой отец пришел домой, и дома не было. Вместо дома была яма, а у ямы стоял русский БТР». Я ему сказал: «Твой отец взял в руки оружие, и он снова построил дом. А зачем стреляешь ты? Чтобы снова пришел БТР, и чтобы дома не было снова?»

Алихан замолчал. Лицо его было по-прежнему серым, и Кирилл вдруг заметил черные ободки под обломанными ногтями.

– А потом… прибежал один парень, и сказал, что на перевале идут БТРы. У нас было еще… минут пятнадцать, и этот парень сказал, что надо быстро уходить из села. Я сказал: «Давайте я кого-нибудь вывезу». У меня на стекле «непроверяйка», они пальцем не посмеют тронуть машину. Мурад сказал: «Эта тварь в сговоре с кяфирами. Он доедет до них и нас сдаст». Тогда остальные сказали, что я трус и чтобы я уезжал. Я пошел с ними, чтобы доказать, что я не трус.

«Пошел с ними, – подумал Кирилл. – Блин. В лес. По грибы».

– Ты кого-нибудь убил? – спросил Джамалудин.

– Нет. Они не дали мне оружия.

Алихан помолчал и сказал:

– Мы шли вдоль скалы, а потом начали взрываться снаряды. Некоторые взрывались внизу, а некоторые прямо по пути. Но у нас не было выбора, как идти, и мы читали ду’а и шли. Али, брат Мурада шел впереди, я за ним. Снаряд взорвался, и Али разнесло на куски. Совсем. А меня вот… осколок.

«А о сестре ты подумал? Маленький мерзавец, а о беременной сестре ты забыл? „У нас не было выбора, как идти, и мы читали ду’а и шли“. Тебе мало было Белой Речки?»

– И где остальные? – спросил Джамалудин.

Алихан не ответил.

Джамалудин стоял несколько секунд, словно чего-то решая, а потом шагнул к открытой двери и отдал распоряжение. В спальню зашел парень с алюминиевым чемоданчиком.

Хаген ушел в ванную и долго возился там под струей воды. Когда он вернулся, на руках его были хирургические перчатки.

Джамалудин сел у изголовья и придержал Алихана за плечи, а Хаген наклонился над ним и разрезал бинты. В раскрытом чемоданчике тускло блеснули медицинские инструменты.

Рана была вздувшаяся, темно-красная, и не очень большая на вид. Выходного отверстия не было. Диана охнула, и Кирилл прижал ее к себе и успокаивающе погладил по голове. Хаген и Джамалудин переглянулись.

– Не стоит ехать в больницу, – сказал Джамалудин, – время непонятное.

Ехать в больницу и вправду не стоило. В прошлый раз, когда Алихан попал в ЦКБ с пулей в плече, Хаген выдал ему справку насчет огнестрела. Но вряд ли даже Хаген был способен накатать справку о том, что мальчик получил случайное осколочное ранение, балуясь со стадвадцатидвухмиллиметровым снарядом во дворе собственного дома. Это была какая-то уже совсем невероятная справка.

Рану обкололи промедолом, и один из бойцов сел мальчику в ноги, а Джамалудин прижал его плечи к постели, – и через минуту, покопавшись, Хаген вытащил хирургическими щипцами из раны перекрученный, весь в крови, комочек стали.

– Держи, – сказал Хаген, – скоро соберешь коллекцию.

Алихан вряд ли почувствовал боль. Промедол окончательно добил его, и мальчик лежал, запрокинув голову, и глаза его были как у снулой рыбы. Джамалудин заправил на нем одеяло, встал и сказал:

– Я пришлю врача.

Помолчал и спросил:

– Так что же ответил тебе Мелхетинец? Насчет дома и БТРа?

Веки мальчика были опущены. Он то ли спал, то ли был в забытьи. Кирилл уже решил, что тот не слышал вопроса, когда губы Алихана шевельнулись, и он полусонно проговорил:

– Он сказал: «Моджахед будет вознагражден даже за шаги его лошади».

Джамалудин помедлил, потрепал Кирилла по плечу и вышел. Вместе с ним испарились люди в камуфляжных штанах, заправленных в высокие шнурованные ботинки, и черных куртках. Через мгновение Кирилл услышал звук выезжающих со двора машин.

Кирилл по-прежнему сидел, обняв жену. Диана зашевелились и застонала, и когда Кирилл посмотрел вниз, он увидел на ее серой юбке большое мокрое пятно.

– Камиль, – тихо проговорила Диана, – позвони, пожалуйста, Джабраилу Магомедовичу. У меня опять живот как каменный.

Что было дальше, Кирилл не очень запомнил. Диана стонала в «скорой», сначала тихо, потом, забываясь, все громче и громче.

Кирилл держал ее, положив на живот ладони, но пятно на юбке становилось все больше и пахло кровью, в больнице врачи бегали с капельницами и шприцами, белые лампы сияли мертвым светом, и Кирилл не отходил от нее и не выпускал из рук, и главврач Джабраил Алиев, присев перед ним на корточки, объяснял, как маленькому, что самолета не надо, что все решится в течение ближайших двух часов, и вообще резкий перепад давления – худшее, что сейчас может быть.

Как-то, – Кирилл не понял, – как, все обошлось. Схватки затихли, живот роженицы снова стал мягкий и теплый, и она лежала в отдельной палате, под рогатыми капельницами, с бледным лицом и расплескавшимися по подушке волосами, а Кирилл стоял на коленях и плакал, уткнувшись носом ей в бок. Когда он однажды поднял глаза, ему показалось, что он видит в темном стекле огромный черный силуэт, но когда он обернулся, силуэт пропал.

Кирилл вышел во двор в четыре часа утра. Он был растерян, и измучен, и крупные звезды горели над ним, и далеко внизу, под горой, расстилалась сверкающая подкова огней, обжавшая черное весеннее море.

Джабраил Алиев вышел вместе с ним, и когда Кирилл взялся за дверцу машины, главврач подошел и тихо сказал:

– Я с вами. Посмотрю Алихана.

Кавказские горы, наверное, были сделаны из стекла. В этих стеклянных горах всегда все всё знали, и что самое удивительное – эта всеобщая информированность никак не касалась федеральных властей.

Когда Алиев спустился вниз, Кирилл сидел, как пришел, в гостиной, не скинув даже ботинок и упершись локтями в полированную столешницу из карельской березы. Перед столом беззвучно разевала рот ведущая CNN.

Алиев сказал, что с мальчиком все с порядке, и спросил, не нужна ли помощь самому Кириллу.

– Я не на сносях и в меня не стреляли, – сказал Кирилл.

Алиев ушел, и Абрек и Шахид уехали вместе с ним.

Кирилл еще некоторое время сидел без движения, а потом открыл холодильник и стал искать там водку. Но водки не было, и вообще, как запоздало сообразил Кирилл, в доме не было даже пива.

В конце концов Кирилл вспомнил, что кто-то в прошлом месяце принес ему ящик французского коньяка, для подарков, пошел в подвал и действительно нашел там этот ящик. Коньяк был по три тысячи долларов бутылка, и Кирилл с удивлением подумал, что когда-то это имело значение.

Он поднялся с бутылкой в гостиную, запрокинул голову и выхлестал из горлышка грамм двести, а потом сел в кресло, и добил еще половинку.

В голове стало тепло, и мысли окончательно поплыли. Кирилл сделал еще глоток, разулся и поднялся на второй этаж. Алихан лежал в постели, оглушенный двойной дозой усталости и наркотиков. Белый фонарь на причале заливал комнату неверным светом, и далеко-далеко над уходящей в море косой горело, как в Голливуде, имя Аллаха.

Кирилл вышел на галерею и увидел, что он не спит не один. На галерее стояла старая Айсет, и руки ее шарили в воздухе.

– Мовсар, – сказала Айсет, – Мовсар.

Кирилл взял старуху и отвел ее в комнату. Она мало соображала, но вреда от нее не было.

– Баркала, Мовсар [7], – сказала старуха.

– Мовсар вау со, Кирилл ву [8].

– Нохчийн це ма яу иза [9], – проговорила старуха.

– Камиль ву со. Бусулба дин мIе а аьуна, цIе хийцина аса [10].

Коньяк ударил ему в голову, и комната крутилась вокруг него, как самолет, вошедший в штопор.

Он уложил старуху и спустился вниз, и когда он спустился вниз, он увидел, что в гостиной действительно кто-то есть. У притолоки, там, где выстроились в ряд мужские ботинки и женские сапожки, стоял, упираясь макушкой в слишком низкий для него потолок, огромный человек со спутанными барашками черной бороды, – Ташов Алибаев. Кирилл понял, что он видел правильно, и что Ташов был в роддоме.

Кирилл подошел к нему и пихнул его в грудь бутылкой коньяка.

– Чего ты пришел сюда, – спросил Кирилл, – а? Чего ты ходишь за мной?

– Я пришел пожелать тебе счастья, – сказал Ташов, – тебе и Диане. Я рад за тебя, Кирилл. У тебя трое сыновей, а будет пятеро. Это большое дело для мужчины.

– А у тебя ни одного, – грубо сказал Кирилл. – Че ты пришел в мой дом? Иди в свой. Чего ты пляшешь за моей женой?

Ташов ничего не ответил. Кирилл пошатнулся, и, чтобы удержать равновесие, ухватился за Ташова. Он хотел уцепиться за плечо, но не смог его достать, и схватился за пояс. Он был как десятилетний мальчик, вцепившийся в папу.

– Ты думаешь, я не знаю? – сказал Кирилл, – она тебя любит. Она до сих пор тебя любит. Сукин сын, что ты сделал, чтобы она тебя любила? Вы растоптали ее. Вы даже не дали ей денег на операцию.

Ташов молчал.

– Ты помнишь, что ты говорил мне на Красном Склоне? – сказал Кирилл.

На Красном Склоне Ташов пытался дозвониться Диане. Потом он подошел к Кириллу и попросил кое-что передать ей, если Кирилл останется в живых, но Кирилл никогда не передавал Диане его слов. Да и как он мог передать? Ведь это Кирилл после штурма уехал из республики, а Ташов остался и женился на другой.