Юлия Кот – Гейм-поинт (страница 5)
Тишина. Разбитая тарелка на полу. Рыдающая, уничтоженная мать. Отец, тяжело дыша, смотревший в пустоту, и его внезапно ссутулившиеся могучие плечи. Четырнадцатилетний Петр понял лишь одно: мир, каким он его знал, только что перевернулся с ног на голову.
Леня уехал насовсем. Он не пришел попрощаться, не оставил записок. Просто исчез, оставив после себя зияющую пустоту, которая будет ощущаться в этом доме годами. Через неделю отец, не глядя ни на кого, убрал все Ленины фотографии из гостиной и столовой. «Чтобы не расстраивать мать», – сухо сказал он.
Петя больше никогда не упоминал имя брата в стенах этого дома. А когда через год на его телефон пришло первое сообщение от Лени – короткое: «Привет, как ты?» – он его проигнорировал. Ответить означало предать родителей. Предать отца, который, несмотря на всю свою суровость, теперь смотрел на него не снисходительно, а с надеждой. Пусть и надеждой другого свойства – не на белый халат и скальпель, а на баскетбольную форму и грамоты, развешанные на стенах. И Петя знал, что потерять эту надежду – значит повторить судьбу Лени. Стать предателем.
5
Катерина
В квартире пахло кормом для хомяков и чем-то сладковатым: мама, видимо, опять принесла из магазина лакомства для бездомных кошек, которых она подкармливала. Катя сидела на кухне с чашкой остывшего чая, а за окном медленно угасал очередной августовский день. Последний день, когда Петя еще был здесь.
– Катюш, ну чего ты уставилась в одну точку? – Мама поставила на стол тарелку с только что разогретыми пирожками. Ее руки, привыкшие копаться в кормах и переносить клетки с птицами, без дела перебирали край фартука с веселым рисунком котиков. Изображения котов вообще были развешаны по всему дому. – Документы-то подала? Все в порядке?
– Подала, – ответила Катя, и это слово показалось ей чужим. Оно было тяжелым, как гиря. – Все в порядке.
– Ну слава богу! – Мама выдохнула с таким облегчением, будто дочь только что избежала страшной опасности. Она села напротив, смотря на Катю пронзительным, немного тревожным взглядом, который та знала с детства. – Видишь, а ты переживала. Поступила в академию, скоро начнешь работать с детьми… Все складывается как нельзя лучше. Стабильно, надежно.
«Стабильно. Надежно». Эти слова в ее устах звучали как приговор. Окончательный и обжалованию не подлежащий. Катя наблюдала за ее руками – сильными, жилистыми, с облупившимся лаком на ногтях. Руками, целый день таскавшими мешки с наполнителем и оцарапанными игуаной, которую в магазин принес не справившийся с ней хозяин. Для Светланы «стабильно» было высшим благом. Понятный график, пусть и небольшая, но гарантированная зарплата, уверенность в завтрашнем дне. Все, чего ей так не хватало в одиночестве, после того как отец ушел из семьи, когда Кате было пять.
– Мам, а ты не жалеешь, что не сменила работу? Не открыла, не знаю, свой питомник? – спросила Катя, сама не зная зачем.
Мать посмотрела на нее с искренним удивлением.
– О чем ты? У меня хорошая работа. Я среди животных, добрая хозяйка, коллектив как семья. Чего еще желать? – Она отломила кусочек пирожка. – Ты вот сейчас правильный выбор сделала. Гимнастика – это прекрасно, пока ты молодая. А потом что? Травмы, нестабильность… А так – диплом педагога, работа с детьми. Это на всю жизнь. И для семьи время останется.
Для семьи. Она уже видела Катю замужем, с двумя детьми, работающей в какой-нибудь уютной секции три раза в неделю. Идеальная картинка. В ней не было места ночным тренировкам до изнеможения, не было места адреналину перед выходом на ковер, не было места горькому вкусу поражения и пьянящему восторгу победы. В ней было только «стабильно» и «надежно».
– Я просто… не уверена, что это именно то, чего я хочу, – осторожно сказала Катя.
Мама нахмурилась.
– Катюша, желания – это для богатых. У нас с тобой нет папы, который мог бы содержать нас, пока ты будешь искать себя, как у Петьки твоего. У нас есть реальность. И в реальности нужно иметь профессию. Ты же сама говорила, что устала от гимнастики, что не видишь в ней будущего, что хочешь стать тренером, что так правильно… Вот ты и нашла будущее. Я тобой горжусь, дочка. Ты приняла взрослое решение.
Катя опустила глаза. Как объяснить, что усталость – это не то же самое, что отсутствие любви? Что можно ненавидеть изматывающие тренировки и при этом обожать сам полет, сам момент, когда тело слушается тебя безоговорочно? Что можно бояться будущего в большом спорте и при этом чувствовать себя предательницей, покидая его?
Она вспомнила свой последний серьезный чемпионат. Катя заняла третье место. Не провал, но и не победа. Ирина Викторовна тогда сказала: «Морозова, тебе бы еще годик, поднажать – и могла бы на России побороться». Но того года у Кати уже не было. Не было сил. Не осталось той всепоглощающей страсти, которая заставляет просыпаться в пять утра и идти на тренировку с горящими глазами. Огонь погас, явив после себя лишь тлеющую усталость и пустоту.
И тогда появился этот «разумный вариант». Педагогика. Работа с детьми. То, что одобряла мама. То, что считала правильным Ирина Викторовна. То, что выглядело логичным завершением спортивной карьеры. Все были за. Кроме нее самой, хотя она отчаянно пыталась убедить себя в обратном.
В своей комнате Катя закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь все еще висели ее старые плакаты с гимнастками, на полке пылились кубки. Мастер спорта. Когда-то эти слова звучали для нее как магия. Они открывали двери. А теперь… теперь были просто констатацией факта. Факта, который остался в прошлом.
Катя взяла в руки свою самую первую медаль. За третье место на городских соревнованиях. Ей было девять лет. Она тогда плакала от досады, что не стала первой. А сейчас смотрела на эту дешевую металлическую болванку, и слезы снова подступали к горлу, но уже от другого. От понимания, что та девочка, готовая биться до последнего за каждую десятую балла, куда-то исчезла. Ее место заняла она – взрослая, уставшая, выбравшая «разумный вариант».
На столе лежала распечатка с сайта академии – учебный план, список предметов. «Педагогика», «Психология», «Теория и методика обучения базовым видам спорта». Сухие, безжизненные слова. Ничего общего с поэзией движения, с языком тела, который она знала с шести лет.
Катя достала телефон.
Ей нужно было услышать его голос. Только он понимал. Он всегда понимал.
Центральная набережная. Не парадная, отреставрированная часть, а та, что была дальше, ближе к грузовым портам. Там стояло заброшенное здание речного вокзала, поросшее диким виноградом, а у воды лежали огромные, отполированные волнами гранитные валуны. Их место. Место, где в четырнадцать они впервые поцеловались, украдкой, волнуясь, что кто-то увидит. Место, где он признался, что ему прислали оффер «Драконы». Место, где она плакала после своей первой серьезной травмы, а он просто молча сидел рядом, держа ее за руку.
Катя спустилась по крутой, известной только им тропинке. Петя уже был тут. Сидел на самом большом валуне, свесив ноги почти к самой воде, и смотрел на огни города, дрожащие в темной воде Волги. Она подошла и села рядом. Их плечи соприкоснулись. Он не смотрел на нее, просто протянул руку, и она вложила свою ладонь в его. Пальцы его сжались – большие, теплые, сильные, знакомые до боли.
– Ну что, Морозова, – сказал он тихо, глядя на отражение огней в воде. – Остаешься тут одна.
– Да, – выдохнула Катя. – Остаюсь. А ты уезжаешь. К своим «Драконам».
Он молчал. Они оба смотрели на воду. Где-то там, за поворотом реки, был их зал «Оникс», их «Юность», их школа, дворы. Вся их жизнь.
– Мне Ирина Викторовна предложила стать тренером у малышей, я не сказала тебе… – пробормотала Катя, смахнув покатившуюся слезу.
– И что? – Петя повернулся к ней, его глаза, отражавшие огни, блестели.
– Не знаю. Сказала, что подумаю. Боюсь, что… что буду смотреть на них и видеть себя. Ту, которая могла бы больше. А теперь будет учить их просто… красиво двигаться.
– А разве это плохо? – Он задал вопрос так просто, словно ответ лежал на поверхности. – Учить их красиво двигаться? Может, для кого-то из них это и будет самым главным. Не кубок, не медаль. А просто радость от того, что у тебя получается сальто. Или что лента слушается.
Она молча смотрела на воду, поглаживая его шершавую ладонь большим пальцем.
– А ты не боишься? – прервала затянувшееся молчание Катя. – Не боишься, что не получится?
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
– До чертиков. – Петя отвел взгляд. – Говорят, у них там жесткий тренер. Чуть что – вон из команды. Но все хотят туда попасть. И отец доволен. Говорит, это правильный подход. Максимальная эффективность.
Катя сжала его руку сильнее. Знала, что для него значил этот «правильный подход».
– А чего ты хочешь?
Он долго молчал. Вода тихо плескалась о камни.
– Хочу играть, – наконец сказал Петя, и в его голосе послышалась та самая детская, чистая нота. – Просто играть. Чувствовать мяч. Слышать, как он входит в кольцо. Ощущать, как команда работает как единый организм. Вот и все. А вместо этого я думаю о контракте, о показателях, о том, что я «инвестиция»… – Он скривился.
– Знаешь, что я сегодня поняла? – сказала Катя, глядя на его профиль. – Что мы оба пытаемся жить по чужому сценарию. Ты – для отца. Я – для мамы. Потому что это кажется безопасным. Потому что так «надо».