Юлия Кот – Гейм-поинт (страница 4)

– Понимаю, – тихо ответил Петя.

– Отлично. – Отец кивнул и направился к выходу. На пороге он обернулся. – И, Петр… Не забывай, кто ты. И что ты теперь представляешь. И да, к тебе там гости. Этот твой… друг.

Раздался еще один стук, на этот раз быстрый и ритмичный, отец открыл дверь, пропуская Волкова.

В руке он держал огромный пакет с чипсами и сухариками.

– Принес приданое для нашей новой жизни! – объявил Ромка, вваливаясь в комнату. – Это стратегический запас. – Он ткнул пальцем в пакет.

Петя смотрел на эту абсурдную картину, и напряжение понемногу начало отступать.

– Ты же понимаешь, что нам все это нельзя?

– Ну, никто же не узнает об этом! – парировал Рома.

Петя не выдержал и рассмеялся. Настоящим, громким смехом.

– А зачем нам это все тащить с собой? В Ростове, что, чипсов и сухариков не существует?

– Об этом я не подумал! – Рома развалился в кресле. – И вообще, я хотел притащить с собой надувной матрас на случай, если кровать в моей комнате будет неудобной, но мама не дала. Ну ладно. Как ты, кстати? Готов к суровой правде жизни в «Драконах»?

– К «Драконам» я готов, а вот к тому, что мне целый год придется жить с тобой в одной квартире, – не очень.

– Я знал, что ты в восторге, просто скрываешь это, – заржал Волков.

Проводив Рому, Петя наконец лег в кровать. Он взял телефон. Высветилось уведомление о двух новых сообщениях.

И второе.

Он ответил Кате.

На сообщение Лени он не ответил. Но и не удалил его. Впервые за пять лет он оставил его в истории чата.

4

Петр

Тот вечер врезался в память Пети навсегда, словно шрам, который ноет при смене погоды. Не потому, что был каким-то особым, – напротив, все началось как самый обычный семейный ужин в их просторной, пахнущей дорогим кофе и антисептиком квартире. Четырнадцатилетний Петя, тогда еще нескладный, резко вытянувшийся подросток, только что вернулся с тренировки. Мышцы приятно ныли, в ушах стоял гул зала, а в кармане лежала записка от Кати – коряво нарисованное сердце, пронзенное баскетбольным мячом. Он млел от счастья, чувствуя себя на вершине мира.

В столовой пахло томленой говядиной с черносливом – маминым фирменным блюдом, которое она готовила только по особым случаям. За столом из темного дуба под массивной хрустальной люстрой сидели родители и Леня. Старший брат, двадцатилетний красавец-отличник, живая гордость семьи, только что вернулся с летней практики из престижной клиники в Вене. Он вел себя как-то тише и задумчивее обычного, но отец, Александр Сергеевич, этого, казалось, не замечал, излучая свое обычное деловое довольство.

– Так, Леня, – отец отложил внушительную серебряную вилку и откинулся на спинку стула, его взгляд остановился на старшем сыне. – Пока ты гонял по венским больницам, я кое-что обдумал. Профессор Бергман из университета Берна [3]не просто светило в области челюстно-лицевой хирургии. Он – гуру. Его методики – это будущее. У меня там есть кое-какие связи, старые долги. Думаю, в следующем году можно будет организовать твое участие в его исследовательской программе. Год там – и двери университета для тебя открыты. Отучишься, я подкоплю деньжат, и ты станешь лицом нашей стоматологии в Европе.

Он говорил с тем особенным, редким блеском в глазах, который появлялся, только когда речь заходила о будущем Лени. Это была не просто родительская гордость. Это была гордость архитектора, видящего, как его главный, самый амбициозный проект обретает идеальные формы. Продолжение династии. Петя, краем глаза наблюдавший за этой сценой, бесшумно скользнул на свое место, стараясь не скрипеть стулом.

Леня не поднял взгляд от тарелки, где он аккуратно, с хирургической точностью, разделывал мясо.

– Пап, мам, – сказал он тихо, но с такой сталью в голосе, что воздух в комнате будто сгустился. – Мне нужно вам кое-что сказать. Важное.

В его интонации прозвучала такая несвойственная ему тревожная нота, что все замолчали. Даже Петя, обычно погруженный в свои мысли об игре, оторвался от тарелки, насторожившись.

– Я… я не поеду в Швейцарию, – продолжил Леня. Его длинные, тонкие пальцы – «руки пианиста», как всегда называл их отец, – сжали край салфетки так, что суставы побелели. – И… я ухожу из медицинского. Совсем.

В столовой воцарилась та тишина, что бывает в операционной в момент, когда все идет не по плану. Гулкая, давящая, полная невысказанного ужаса тишина.

– Что? – единственное слово, вырвавшееся у отца, прозвучало тихо, но с такой силой, что Петя вздрогнул. – Что ты сказал?

– Пока я был в Европе… я встретил там одного человека. – Леня заставил себя поднять глаза на отца, и Петя впервые увидел в их привычно ясной, уверенной глубине не детский страх, а взрослую, выстраданную решимость. – Он не врач. Он… художник. Из Токио. Он преподавал там, в Вене, короткий курс японской каллиграфии. – Леня сделал паузу, с трудом глотая воздух, словно слова были для него битым стеклом. – Я провел с ним всего несколько дней. Мы говорили об искусстве… И я понял… понял, что всю свою предыдущую жизнь занимался не своим делом. Я не хочу быть врачом. Не могу. Я хочу учиться. Учиться у него. В Японии. Я подал документы в школу искусств в Киото.

Петя онемел. Он уставился на брата, не веря своим ушам. Леня? Его брат-гений, который в десять лет собирал скелет человека из папье-маше, который в шестнадцать цитировал на латыни анатомические атласы? Каллиграфия? Япония? Это звучало так же нелепо и фантастично, как если бы он объявил о своем решении стать космонавтом.

– Ленечка… ты… это шутка? – Голос матери дрогнул; ее лицо, обычно такое спокойное и умиротворенное, исказилось маской неподдельного ужаса.

– Нет, мам. Я никогда не был так серьезен, – Леня покачал головой, и его взгляд, блуждавший по их лицам, был полон боли, но и странного облегчения. – Врач – это не я. Это та роль, которую мне приходилось играть для вас. Всю жизнь. И я так больше не могу.

Александр Сергеевич медленно, с нечеловеческим усилием поднялся из-за стола. Казалось, он вырос на полметра, а воздух вокруг него раскалился. Лицо его превратилось в каменную маску, сквозь которую проглядывала лишь одна эмоция – всесокрушающий гнев.

– Повтори, – прошипел он, – Я не расслышал.

– Я ухожу из медицины. Я уезжаю в Японию. Учиться каллиграфии. – Леня тоже встал, его стул с грохотом отъехал назад.

Он был бледен, но держался прямо, принимая удар, лишь трясущиеся руки выдавали ураган, бушующий внутри него, и каштановая челка упала на глаза.

– В ЯПОНИЮ?! – рев отца оглушил его; казалось, задрожали даже хрустальные подвески люстры. – К ЧЕРТЯМ СОБАЧЬИМ, ЧТОБЫ ПАЛОЧКИ ДЛЯ ЕДЫ ВОДИТЬ ПО БУМАГЕ?! КАЛЛИГРАФИЯ?! Это твой ВЕЛИКИЙ ПЛАН?! Ты, с твоим умом, с твоими данными, с твоим БУДУЩИМ… Ты все это, все, что мы строили… ты предаешь ради каких-то закорючек?!

Лицо отца покраснело, его верхняя губа дергалась, обнажая ровные белые виниры.

– Это моя жизнь, пап! – вскричал Леня, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, был полон отчаяния. – Я всю жизнь, с самого детства, делал только то, что вы от меня ждали! Я был вашим идеальным сыном! А чего я хочу? Вы когда-нибудь спрашивали? Я ненавижу больницу! Меня тошнит от этого запаха антисептика и страха в глазах пациентов! Я хочу создавать красоту! Понимаете вы это? Я ХОЧУ РИСОВАТЬ!

– КРАСОТУ?! – Отец с силой ударил кулаком по столу. Массивная дубовая столешница содрогнулась, тарелки подпрыгнули и зазвенели, нож со звоном упал на пол. – Красота тебя прокормит? Красота даст тебе ИМЯ? Или ты думаешь, я буду содержать тебя до седых волос, пока ты будешь выводить свои каракули?! Ты опозоришь нашу фамилию! «Сын Краснова, того самого, бросил медицину и малюет иероглифы»! Да над нами весь город, все наши коллеги, все, перед кем я всю жизнь держал марку, смеяться будут!

– Пусть смеются! – Леня был бледен как полотно, слезы наконец вырвались наружу и потекли по его щекам, но он не отводил взгляда. – По крайней мере, я буду делать то, что люблю! Я буду дышать!

– Любишь? Ты не знаешь, что такое любить! Любить – это нести ответственность! Это продолжать дело, которое начал твой дед! Это оправдывать надежды, которые в тебя вложили! А ты… ты просто испуганный мальчишка! Трус! Бежишь от ответственности на другой конец света, прячешься за спину какого-то японского бродяги!

– Александр, умоляю тебя, успокойся! – вскрикнула мать, ее лицо было залито слезами, она вцепилась в рукав отцовского пуловера. – Давайте поговорим спокойно! Леня, сынок, одумайся!

– Молчи, Елена! – Отец резко дернул руку, не глядя на нее. – Это ты его так разбаловала! Вечно твердила «не дави на него», «у него свой путь»! Видишь, к чему твой путь привел? К предательству!

Он снова взглянул на Леню, желваки на его скулах дернулись.

– Ты сделал свой выбор. Но знай. С сегодняшнего дня… у меня один сын. – Отец медленно перевел взгляд своих голубых, ледяных, как Северный океан, глаз на Петю.

Леня стоял, дрожа всем телом, как в лихорадке. Слезы оставляли блестящие дорожки на щеках, но он не вытирал их.

– Хорошо, – прошептал брат, и в этом шепоте отозвалась вся бездна его отчаяния. – Я уйду.

Он развернулся и, почти не глядя по сторонам, вышел из столовой. Шаги его отдавались эхом в парадной. Через несколько минут сверху донесся звук захлопнувшейся двери его комнаты, а вскоре после – громкий, финальный хлопок входной двери.