Юлия Клыкова – Возьми мое проклятие (страница 8)
А ведь он сошёлся с Филиппычем прежде всего из противоречия: очень уж злило его несправедливое отношение матери. Сошёлся и не пожалел. Общение со стариком было сплошным удовольствием. Каким-то чудом, на склоне лет, Шашкову удалось сохранить чистый незамутнённый разум, нетронутый надуманными обидами, старческой жёлчностью и обречённым ожиданием смерти. И это несмотря на то что прошёл войну, сиротство и долгую одинокую жизнь! Но не скурвился, остался живым и смешливым как ребёнок.
И то ли благодаря доброму нраву, то ли из-за занятий спортом и отсутствия вредных привычек, но выглядел Филиппыч здоровее и моложавее многих начинающих Талкинских пенсионеров. Поставить рядом с ним хотя бы Горяева-старшего – любой незнакомый человек обязательно усомнится в старшинстве Шашкова.
Неудивительно: курить он бросил ещё сорок лет назад и тогда же начал бегать. По утрам местные частенько встречали старика на трассе, а у себя дома Филиппыч оборудовал настоящую тренажёрку – со штангами, гантелями и самодельным силовым комплексом.
Из-за всего этого, отношение к нему в селе колебалось от глубочайшего почтения до резкого неприятия. Сплетницы называли Шашкова не иначе как старым волокитой: по их мнению, мужчина, проживший почти девяносто лет бобылём, может быть только неисправимым гулякой, оставшимся у разбитого корыта. Даже здоровый образ жизни, ухоженный огород и аккуратный, собственноручно обшитый деревянной вагонкой домик, эти сороки толковали как стремление к популярности у молодых женщин.
Подобные домыслы вызвали у Филиппыча лишь загадочную улыбку: несмотря на кажущуюся мягкость, круг общения он фильтровал твёрдой рукой, не пуская в него случайных или неприятных людей. Поэтому молодые бабы, которых вокруг него и впрямь крутилось в достатке, дальше калитки не попадали.
– Вот как опаскудюсь настолько, что зад станет лень самолично подтереть, так и женюсь, – комментировал своё поведение Шашков. – А пока я их спрашиваю: за что ты меня полюбила, милая? Ну, они думают, что я дурной и начинают бояться…
Но дурным Филиппыч точно не был. Хотя девятый десяток и близился к концу, жил он куда насыщеннее и активнее, чем многие пятидесятилетние. Чего стоили одни только его отлучки из села, причинами которых, женщины, видящие в мотивах даже невинных поступков любовь или секс, считали отношения с какой-нибудь бабёнкой.
На самом деле большую часть времени, проведённого вдали от зорких глаз Талкинских сплетниц, Шашков колесил по России в поисках какой-то архивной информации и не раз гостил у Андрея, в Брянске. Об этих поездках Филиппыч говорить не любил, а он и не настаивал, поэтому единственное, что знал о расследовании – оно как-то связано с Великой Отечественной войной. Уж больно старинные документы хранятся в скромной картонной папочке с надписью: «Дело №».
Дом Шашкова располагался по правую руку от Горяевых и выходил фасадом на улицу. Был он маленьким, аккуратным, облицованным лакированной вагонкой, крытый самодельной деревянной черепицей и окружённый высоким штакетником. Собаки Филиппыч не держал, потому что:
– Помру, а его куда? Надеяться на местных? Да ну! Жаль животину! Да и что у меня воровать-то?
Поэтому во дворе Андрея встретила гробовая тишина. Закрыв изнутри калитку на ключ, убедился, что свет везде погашен и направился прямиком в баню, находящуюся позади дома. Как только он открыл дверь, в лицо хлынула густая волна душного воздуха. Филиппыч стоял у печи с полным ковшом кипятка. Поприветствовав его кивком, выплеснул очередную порцию воды на раскалённую каменку и прокричал:
– Ну здорово, Андрюха! Проходи!
– И тебе не хворать!
Горячее облако пара рванулось из печного нутра и повисло у потолка молочно-белой пеленой, волосы затрещали от жара, кожа мгновенно покрылась крохотными капельками влаги, а по спине, щекоча, потекла струйка пота. Повалившись рядышком на полок, они уставились в пространство расфокусированными взглядами и какое-то время сидели молча.
За это умение – молчать, слышать и говорить важное – Андрей любил старика и, обязательно, при каждом посещении родителей, заходил в гости. Бывает настроение: говорить не хочется, но и одному оставаться невмоготу. Не все люди умеют молчать правильно. Часто затишье говорит о напряжённости, обиде или равнодушии. С Филиппычем тишина звучала иначе. Казалось, он считывает настроение на самом глубоком уровне и легко подстраивается под человека. Так вышло и в этот раз – старик заговорил только после того, как они по очереди отлупцевали друг друга вениками и Андрей, выудив из бочонка с холодной водой припасённую бутылку пива, расслабленно сел обратно.
– Что, с женой полаялся? – полюбопытствовал Филиппыч, наблюдая, как он запрокидывает голову и делает первый глоток.
От неожиданного вопроса Андрей поперхнулся и пиво пошло носом. Скривившись, отставил бутылку, помотал головой и только после этого спросил:
– С чего ты взял?
– Так пиво же принёс, – охотно пояснил Шашков. – Хотя не дурак, знаешь, что в бане нельзя. Притом пиво дорогое. У нас в магазине такое не продают. Значит, родители ни при чём. Из города вёз. Жена?
– Да ты просто Шерлок Холмс, Филиппыч. – усмехнулся Андрей. – Ладно, угадал. Жена.
– Поживёшь с моё, не только Холмсом – и Ватсоном, и собакой Баскервилей побываешь. – сострил Филиппыч. – Что случилось-то?
– Что, что… Бабья дурь случилась. Давай, не будем о ней говорить, а? Как вспомню, глаз начинает дёргаться.
– Глаз – это серьёзно, – согласился старик. – От нервов все болезни. Давай не будем. А о чём будем?
– Ну, например… О Кузнецовой. Как тебе такая тема?
– Хм…
Услышав фамилию, Шашков сощурился и вперился в Андрея: явно понял о ком речь. Впрочем, это ни о чём не говорило – вполне возможно, фамилию Филиппычу сказали полицейские. Хотя будучи старейшим жителем Малой Талки, он просто обязан знать её лично!
– А что это ты, Андрюшка, замашки ментовские вспомнил? Никак расследованием решил заняться?
Андрей вдохнул: он прекрасно понимал, что Филиппыч угадал случайно – выстрелил наудачу в небо и попал в утку. Но как же ему это удаётся? Ведь постоянно так попадает! Жаль, что по словам Борисова Филиппыч идеально подходит на роль подозреваемого – высокий, пожилой… Старуху, возможно, знал. С другой стороны, ну какой из него убийца? Главное, зачем? Пусть даже бабка и правда была богатой. На что ему её деньги в почти девяносто лет?
И всё-таки пока не стоит откровенничать. Если к восьмидесяти семи годам человек не изрисован по уши синим граффити, прежде всего это говорит о его уме. А не о законопослушности. Уж в чём, а в уме Филиппычу точно не откажешь.
Естественно, все эти мысли Андрей придержал при себе. Вслух лишь съюморил, нарочито-серьёзно грозя пальцем:
– Ты, Филиппыч, хвостом не крути. Спрашиваю – отвечай. А то решу, что замешан в этом деле.
– Я? – изумился старик. – Замешан?
И захихикал, искреннее, по-детски – щуря глаза, хватаясь за живот и раскачиваясь из стороны в сторону. Отсмеявшись, икнул, вытер выступившие слёзы и покрутил головой:
– От же ты остряк! Ладно, спрашивай, чего хочешь знать! Тока давай в дом пойдём. Что тут торчать?
В доме у Филиппыча было уютно и чисто: глядя на обстановку, не верилось, что хозяин этого жилища – старый холостяк. Бывшая владелица – Лидия Фёдоровна Дольцева, известная на всю округу рукодельница, оставила после себя множество вышитых крестиком гобеленов, вязаных скатертей и салфеток, дорожек, пледов и наволочек. Покупая дом у её детей, Шашков, кроме стен и кучи старомодной мебели, получил в подарок весь этот ворох хендмейда. Серванты и комоды позже заменил на новые, а рукоделье оставил и пользовался им с огромным удовольствием, не хуже заправского дизайнера сочетая этнические элементы с современным декором.
На кухне, за накрытым красно-белой клетчатой скатертью столом, с чашкой чая в руках, Филиппыч подтвердил догадку Андрея: Кузнецову он знал лично. В войну, ещё будучи мальчишкой, ходил однажды по её приказу к партизанам. Баба-Яга отловила его у своего дома и послала предупредить, что приведёт за собой немцев. Пусть, мол, готовят засаду. Объяснила куда идти. Партизаны всё сделали как надо: кого-то захватили в плен, кого-то убили…
– Припёрся к ней лейтенантик и говорит: ты, бабка, знаешь, где они. Ты-то старая, смерти не боишься, так мы половину села расстреляем, если не поможешь. Она и согласилась. А я как раз недалеко крутился. Фриц как понял, что бабка их сдала, считай всю обойму в неё и разрядил. А я спас. Вот только в благодарность она…
На этом месте Филиппыч замолчал, тяжело вздохнул и, пододвинув заварочный чайник, налил себе кипятка. Андрей терпеливо ожидал продолжения, но заговорив, собеседник почему-то обошёл стороной подробности спасения. Завёл речь о другом.
– До конца войны мы с ней оставались при отряде. Ух и злющая же она стерва! Вроде бы столько пользы принесла своим колдовством, а ни один человек к ней благодарности не испытывал. Ненавидели и боялись. А ведь она даже орден Славы первой степени получила!
– Это за какие же подвиги? – поразился Андрей.
– За какие… – огрызнулся Филиппыч. – За такие! Говорю же – ведьма она!
Настроение у него испортилось – он больше не горел желанием развивать тему, и Андрей не стал настаивать, решив, что эти сведения можно будет уточнить и через Борисова. К делу они, скорее всего, отношения не имеют, а всё же интересно.