Юлия Климова – Белые камни и круги на воде (страница 10)
Так и уснула, минут за семь до ключа в двери, перечисляя в дрёме, чем будет перебивать его за чаем.
Прохладная рука тихонечко вложила её ладонь в свою. «Люблю тебя, – шепнул и выключил фоновый. – Ешь. Молись. Люби».
Утром добавилось поводов – столько нерассказанного: и как уснула под фильм, и про сон предебильный. А он – как ехал со встречи с друзьями, и что все магазины в округе закрыты были, и что чай без неё не стал.
И не чай был вовсе, а кофе уже, по случаю утра.
Так и жили.
5
Шаг. Ещё шаг. Поворот. Ритмичный пробег и резкий выгиб назад. Стремительные движения сменялись плавными и текучими. Гибкость танцора завораживала. Я отстукивала ритм и не могла отвести глаз. Мерцающие огни и движение светового луча увеличивали напряжение. Темп нарастал и ускорялся. Наконец последние скрипичные аккорды разнеслись по залу, и звук оборвался. Обессиленное тело моего кумира упало на сцену и замерло. Погасли огни.
Казалось, и меня покинули силы. Насколько было высоко напряжение последних минут, настолько оглушительной оказалась тишина, пока зал не взорвался аплодисментами.
Выступления Генри всегда проходили при аншлаге. Его почитали, фанаты организовывали клубы, треки с танцевальными номерами крутили в первых строчках хит-парадов. Я обожала этого танцора и, когда он приезжал в наш город, ходила на все его выступления.
Каждый раз после концерта у выхода из филармонии Генри поджидали толпы поклонников. Я не присоединялась к толпе: всегда считала это бесполезным. Толкаться, чтобы мельком увидеть обычного человека, выходящего из здания и садящегося в машину, надеясь на мимолётный взгляд? Нет, это не по мне.
Так я думала. Но не в этот раз. Выступление настолько на меня подействовало, что я и не заметила, как оказалась у служебного входа. Они с плакатами и телефонами были готовы кинуться к своему кумиру. Громко переговаривались, делились впечатлениями. От толпы до меня долетали восторженные возгласы: «Ты видела, видела, как он?..»
Дверь открылась, и из неё вышли охранники, оттесняя людей и освобождая проход. А затем показался он, Генри. Не блестящий солист, но всё тот же высокий, гибкий, с откинутой вправо чёлкой, молодой мужчина. Мешковатые штаны свободного кроя, рубаха навыпуск. Он покорял не только на сцене. Задорная улыбка, взмах рукой, и он стремительно идёт к автомобилю.
Фанаты, не теряя времени, бросились вперёд, пытались перекричать друг друга, просили автограф, трясли плакатами. Но грозная охрана выполняла свою работу и близко никого не подпускала.
Я стояла в стороне, смотрела на Генри и ждала. Чего? Не знаю. Может, того, что он посмотрит в мою сторону и будет сражён низким ростом и невзрачной внешностью? Увидит мой тоскливый, полный обожания взгляд, и подойдёт? А может, коснётся подбородка, поднимет мою низко опущенную голову и подушечкой большого пальца проведёт по губам?
Я удивлялась своим наивным мыслям, но ничего не могла поделать. Они кружились в голове, и я словно бы продолжала видеть танец Генри.
Можно ли любить кого-то больше, чем себя, или это лишь потребность быть нужной? Вопросы возникали, застревали, проносились, не останавливаясь, как музыка и её танец.
6
СОНЕТ О ЛЮБВИ
1
Жила-была девочка. И почему-то родилась она с убеждением, что её не любят.
– Ах так, – подумала девочка. – Обойдусь и без вашей любви, но вам покажу, как надо любить. Уж я-то знаю.
Только себя девочка любить не разрешала. Раз её не любят, значит, она плохая. Недостойна. Пусть других любят, а ей и так хорошо.
Шли годы. Девочка часто смотрела на любовь киношных героев и для себя решила: если уж любить, то непременно надо выйти замуж и нарожать кучу детей. Вот тогда они никуда не денутся и станут её любить. И для её любви найдётся место. Вот как она всех залюбит, заобнимает, зацелует.
Свадьба, муж, первенец. Всё сбылось. И начала девочка любить мужа, как только она умела. Одежду стирала, ботиночки мыла, пирожки пекла, уют создавала, на заре вставала, на работу провожала, хлебом-солью с работы встречала.
И чем сильнее любила, тем чаще муж из дома бежал. А девочка ещё пуще старалась, чтобы мужу угодить. Только он от неё уворачивался, от разговоров уши закрывал и за дверь выскальзывал. Догоняла его девочка угрозами и мольбами: «Я тебя люблю, а ты… Бежишь от меня…» Ничего муж не отвечал. Слушал молча и бежал ещё быстрее. Душно ему было от такой любви.
И дети от неё бежали. А девочка всё равно их догоняла, бежала за ними, бежала, ничего вокруг не видя.
А потом взяла и упала. Неожиданно так упала. И бежать больше не смогла. Заболела. Да так сильно, что испугалась за жизнь свою. Обернулась она назад. Глядит и не понимает, кто это там, в её обличии. Как будто и не она.
И поняла девочка, что не любила она вовсе, а пыталась заслужить любовь. Только любовь и ценность не заслуживают, а выдают с правом рождения. Просто так. Без заслуг и подвигов.
И заплакала девочка горько. Потому что была равнодушна и жестока к тому, кто любил её безмерно. Предавала самого близкого человека – себя.
Обняла она себя руками за плечи. Прижала крепко-крепко, как только могла: «Прости милая, я так долго искала любовь в других. Отдавала её, но не видела, как сильно в ней нуждаешься ты. Мне очень, очень жаль. Я люблю тебя с первых секунд, как только ты зародилась в животе у мамы. Я благодарю тебя за то, что ты – это ты, и мне другой не надо. И я всегда, слышишь? Всегда и до последних дней буду тебя любить».
И стала девочка счастливее. И перестала она бежать за мужем, а он вдруг остановился и не хочет больше уходить. Увидела она, что такое настоящая любовь, и стала наполнять ею себя. И разбилось её кривое идеальное зеркало жизни. И обрадовалась девочка, потому что реальный мир намного интереснее придуманного. Мир, где самый главный герой и любимый человек – это ты. По праву своего рождения.
2
Алиса иногда тайком заглядывала на её страничку. Чтобы почувствовать, каково это. Каково ей жить её. Жизнь, которую она не живёт.
Та не выставляла там фоток сына. Наверное, чтобы не сглазили. Не выставляла их совместные: счастье ведь тишину любит (последнее Алиса слышала его голосом). Так, редкие посты без описания. Да и что описывать? Та гордо несла имя домашнего халата и такого знакомого кухонного стола.
Снимки с прошлых поездок загорелых, фотошопом удлинённых ног, ярких коктейлей с подругами на берегу моря и непосредственной счастливой улыбки та удалила. Наснимала однотипных у окна, в его квартире. Как бы напоминая задним планом: а мы вместе. Самой себе. Или Алисе. А может, теперь и следующей. Та удалила все «до», будто до встречи с ним и не жила. Почерком его.
Нет, Алиса вовсе не следила за их жизнью. Общие знакомые, да и только, непрошено спешили озвучить, как он всё так же, отправляя её с ребёнком за город, контролирует каждый шаг по телефону. Не разрешает выкладывать общее фото в соцсети. Так и не сделал предложения, хоть их сыну уже два. Вечно всем недоволен.
И Алиса знала почему. И та тоже знала. Хоть и не признавалась в этом. Ведь все же думают: «Вот со мной всё будет иначе. Всё будет по-другому. Я не они, меня-то он любит…»
Алиса не судила, она и сама когда-то, три года назад…
– Где ты была? Я звонил сто раз! Включай видео, чтобы я видел, где ты!
– Ты вечно гнала меня, уделяла мне мало времени. Вечно у тебя работа, работа! У тебя кто-то есть, скажи честно? Теперь понимаешь, откуда взялась другая?
– Почему ты не отпускал меня? – уставшим полутоном спрашивала тогда Алиса.
– Потому что люблю, люблю, потому что ты единственная такая! Всю жизнь мне испортила! – ором орёт, расплёскивая любовные слюни на воротничок менеджерского наряда.
– Тогда почему не женился? Не переехал почему? Шесть лет! – мозг судорожно пытался понять непростое.
– Потому что у тебя вечно всё не так, как у людей! Только работа, работа! Да ещё сын твой! У тебя кто-то был, скажи честно?
У Алисы тогда кто-то был – сын. И работа, работа.
И вот виноватая во всём Алиса поняла, откуда другая взялась. Увидела перед собой его охмелевшее бурными эмоциями лицо и довольство собственным замысловатым раскладом.
И кольцо.
– Давай начнём всё заново, как в фильмах. Выходи за меня! – падает театрально на колени.
Но тут Алиса без аплодисментов, без оваций, дорого заплатив за скверное представление, услышала эхо своего эгоистичного крика: «Нет!» – и удалилась со спектакля.
И как бы ни раздирала тогда её боль предательства, как бы ни толкал её дух презрительного соперничества, как бы ни представляла жизни она, подсев на его тридцать четыре пропущенных ещё до будильника, – «Нет!».
Шагая в будущее без доверия, на сцену, где фальшивят в каждом акте, в быт, который разбавляют впопыхах сколоченные склоки. «В чувствах из терпкой ревности, неистовой злости и презрения нет места любви», – думала Алиса. Шагая в будущее, чтобы сохранить перед окружением картину сложившегося мира их «пары», в будущее, где из страха причинить боль близким собственной болью непрерывно надо носить маску жертвы «любви ради», она отступила.