Юлия Кисина – Весна на Луне (страница 25)
— Бенвенуто Челлини, — выпалила я любимое словосочетание Лёнечки, и Кулакова покрутила пальцем у виска.
— Итальянец?
— Ну, тогда можно Федора Михалыча. Его часто вызывают. А он на нас с портрета смотреть будет.
Оля взглянула на Достоевского, который висел тут же, над столом, и поморщилась. Глаза ее стали блуждать по стенам, и наконец она спросила меня, не хочу ли я поговорить с Александром II. До сих пор с монархами я не разговаривала и сказала, что в общем хорошо, хотя мне все равно.
— Вызывай кого хочешь.
Но тут Оля нахмурилась и решила, что Александр II не будет отвечать на ее вопросы, потому что он слишком старый и к тому же лупоглазый.
— Хорошо было бы позвать какую-нибудь известную женщину. Вот в Киеве была княгиня Ольга похоронена. Или можно, например, какую-нибудь знаменитую иностранку.
— Давай Жанну д’Арк. Она примерно одного с нами возраста, и она сильно страдала.
Глаза Олины вспыхнули, но тут уже засомневалась я.
— А ведь она же по-русски ни бельмеса не поймет.
— Разумеется, все она поймет, — обиделась Оля, — там они все языки понимают, потому что там уже и языков-то никаких нет и там царит абсолютное и высшее знание.
— Счастливчики. Там им и учить ничего не надо,— размечталась я, живо представив себе райские кущи, свободные от всяких наук.
— Ну не такие уж они и счастливчики. Я думаю, что на том свете жизнь у них нелегкая.
— А что же в ней нелегко?
— У них там нет света.
— А еще?
— И воздуха. Они блуждают там по неземным елисейским полям совершенно потерянные, как в тумане Им и поговорить-то не с кем особенно. Ведь друг с другом они там говорить не могут.
— По елисейским полям? Почему не могут?
— Буржуазно-капиталистическая разобщенность. Западный индивидуализм, — мудрёно пояснила Кулакова, очевидно сама не до конца понимая смысл произнесенного.
— А что у них там еще?
Кулакова как-то неопределенно пожала плечами. Потом мы еще поговорили о нелегкой жизни духов, о том, существует ли там любовь и спят ли они там, и наконец мне было велено молчать и положить пальцы на донышко перевернутого блюдца.
Тогда глаза Оли расширились и она, выдержав торжественную паузу, дрожащим голосом наконец произнесла:
— Дух Жанны д’Арк, приди к нам!
Возникло затянувшееся молчание, ничего не происходило, пламя свечи судорожно дергалось от колебания воздуха. Во дворе кто-то громко бранился. По Олиным волосам ползала какая-то пьяная муха. К тому же у меня от волнения стала чесаться спина, а в животе забродили пузыри.
— Дух Жанны д’Арк, мы хотели бы с тобой поговорить, — сосредоточенно продолжала Оля.
И тут у меня возникло реальное ощущение чьего-то незримого присутствия. В дальней комнате что-то скрипнуло, заурчал холодильник, и холодная волна пробежала от ребер к вискам. Оля, не отрывая взгляда от блюдца, ткнула меня локтем, и я повторила за ней:
— Дух Жанны д’Арк, приди к нам!
Теперь мы, как заводные куклы, исступленно произносили эту идиотскую фразу.
Вдруг блюдце, как бы насмехаясь над нами, дрогнуло и действительно поползло в сторону. Я внимательно следила за Кулаковой, ведь она могла меня и обмануть, и никакого волшебства не было, а просто, наверное, она хотела надо мной посмеяться. Но Кулакова сидела с самой что ни на есть серьезной миной. Поначалу мне показалось, что она двигает его с помощью какого-то специального магнитного устройства, но я вспомнила, как сама видела, что блюдце совсем обычное. Оно хаотично пометалось внутри круга и замерло, как будто устало и как будто ему стало вдруг на нас совершенно наплевать. Почему-то меня вдруг начал душить смех. Скорее всего, это были нервы. Ведь как только я узнавала какую-то ужасную новость, мне всегда первым делом хотелось расхохотаться. Я откинулась на стуле, а изнутри будто кто-то неустанно меня щекотал и давил на мочевой пузырь.
Это было просто ужасно, и я ерзала на стуле так, словно сидела на живых гусеницах.
— Мы не отпустили дух! — с возмущением сказала Кулакова.
На сей раз она говорила каким-то учительским, наставническим голосом, будто я поклялась ей вести себя серьезно и не сдержала своего обещания. Кулакова метнула на меня испепеляющий взгляд и заставила опять прикоснуться к блюдцу. Я делано-торжественно опять возложила пальцы на край фаянса и тут заметила, что под ногтями у меня грязь, а у Кулаковой пальцы — просто вымытые с мылом белые сардельки.
— Дух, отпускаем тебя! — скорбно сказала Кулакова и только после этого позволила мне облокотиться о стол.
После этого мы были какие-то вымотанные, будто пробежали длинную дистанцию.
И тут Кулакова вдруг вся напряглась, скосила глаза и будто прислушалась к чему-то.
— Ты чувствуешь?
— Что?
— Это!
Что я должна была почувствовать или услышать, оставалось загадкой. Но все-таки я тоже стала прислушиваться, чтобы она не сочла, что слух у меня менее тонкий. Кулакова поблуждала глазами по комнате, как умеют блуждать глазами только одни алкоголики на вечерней Бессарабке или, еще того хуже, люди, потерявшие рассудок. И тут она сползла со стула и на коленках стала шарить по ковру и втягивать ноздрями воздух. Она обнюхала всю комнату, даже плетку понюхала, и я высказала предположение, что это, наверное, у соседей что-то сгорело, но Оля совсем не слышала моего голоса.
Наконец она сказала, что это находится под ковром. А ковер у них был толстый и пушистый и такой плотный, что под ковром могло находиться вообще что угодно. Тогда она доползла до края комнаты и объявила, что это здесь. И я тоже встала на коленки, чтобы не отставать от нее, и тоже поползла к краю ковра и стала нюхать, но, по правде говоря, у меня был гайморит, так что почувствовать ничего я по определению не могла. И тут Кулакова осторожно отвернула край ковра и стала театрально морщиться, как могут морщиться от отвращения только одни девчонки, которые совсем не такие, как я, потому что я всегда сохраняю спокойствие, если вижу что-то противное, и даже реагирую с невозмутимым видом.
— Фу!
И тут Кулакова вскочила и сказала, что это все запахи из потустороннего мира. Я с облегчением вздохнула.
— Давай сходим на кухню, — предложила я, потому что во мне вдруг проснулся аппетит и потому что там стояла еще одна банка сгущенки. Но Кулакова категорически заявила, что это еще не все, и что мы еще недовызывали духов, и что они могут обидеться и тогда тонкая связь с невидимым миром будет прервана и какие-то тонкие энергии в нас не войдут, и что, когда мы умрем, мы попадем в какое-то не то отделение высших сфер и душа наша не сможет как попадется отделиться от тела и будет ждать, пока тело это не превратится в прах. А длится это очень долго, и очень противно ждать. Она продолжала нести подобную чушь, что-то, что мой мозг отказывался воспринимать, но в результате мы опять устроились за столом, прикоснулись к блюдцу и принялись бубнить: «Дух, приди к нам».
На сей раз оказалось, что под блюдцем не Жанна д’Арк, а какой-то церковный древний старец Афанасий. Афанасий ответил на какие-то Олины вопросы об оценках по химии и подтвердил, что Жерар любит ее.
Потом настала моя очередь спрашивать.
— Дух, ты знаешь Ирину Андреевну с кафедры научного коммунизма?
— Знаком, — с легкостью ответил старец.
— А с Гарибальди ты встречался?
— Не знаю такого.
— А в каком году я умру?
Блюдце поползло по буквам, и мы прочитали слово «гнев».
— Ему не хочется говорить тебе такие вещи, — встала Кулакова на сторону духа.
— Нет, пускай ответит, раз уж пришел.
— Мне кажется, он на тебя разозлился.
И действительно, следующая фраза, прочитанная нами, подтвердила ее предположение:
«В гробу лежать будешь»
— Конечно в гробу, — усмехнулась я, но по спине у меня пробежали мурашки.
После этого старец напрочь отказался с нами разговаривать. А Кулакова все никак не хотела прекращать это таинственное занятие, полюбопытствовала, кто такая эта Ирина Андреевна. Узнала, что это родительская знакомая, разочарованно хмыкнула и наконец сказала:
— Сейчас будет самое-самое главное в моей жизни! Сейчас будет то, к чему я уже давно-давно внутренне, и не только внутренне, очень-очень приготовилась. Сейчас мы позовем Жерара.
— Что?
— Я хочу кое-что у него спросить.
Отказаться было немыслимо, потому что, заикнись я о том, чтобы отложить это на потом, Кулакова бы меня точно убила. И было видно, что с Олей творится что-то неладное. Она ужасно побледнела, поспешно сбегала за терновым венцом, нахлобучила его на голову и исчезла в соседней комнате. Через несколько минут вернулась она с напомаженными губами, уже в мешковатом белом платье с блестками и с венцом на голове.
— Ну как?
— Красиво.
— Мамашино свадебное. Узнает — убьет. Ничего себе, да?