– К сожалению, нет. Миссис Абигайл поставила чтение письма вслух и полностью обязательным условием, нарушить которое мы не можем. Как вы видите, я только что распечатал его при вас, и сам не знаю его содержания. Но часть с завещанием должна быть в конце письма, потому что оно заверено нотариусом.
Унылые вздохи разочарования пронеслись по той стороне зала, где разместились родственники. У них были такие лица, как будто им предстояло прожевать что-то невкусное и противное перед тем, как, наконец, получить десерт к чаю.
– Итак, продолжим, – повторил адвокат Шилдс.
Письмо миссис Абигайл.
Дорогие мои, собравшиеся в этот прискорбный день!.. Хотя, честно говоря, для кое-кого из вас этот день, наоборот, возможно, наипрекраснейший. Что же, поздравляю вас с этим. Начнём моё к вам послание, которого вы, вероятно, долго ждали.
Знаете, люди часто говорят, что семья – это главное богатство. В таком случае я могла бы назвать себя последней нищенкой на этом свете.
Корни мои восходят к зажиточным дворянам, у которых отобрали всё во время революции. Тот самый дом, в котором я живу, когда-то целиком принадлежал моему прадеду. Теперь же, основательно потрудившись, чтобы восстановить хотя бы часть фамильного наследства, я имею в собственности лишь одну квартиру, которая пришла в запустение вместе со всем домом. Всю свою жизнь я продолжала семейное дело: швейную мануфактуру. Родительское ателье, небольшое, но известное, шило наряды для оперных певиц, театральных актрис и светских дам, а я унаследовала его в те времена, когда у бывших клиенток моей матери уже не было средств на покупку даже хлеба. Мы прошли через нищету и через разруху всего, что у меня было. Кто это «мы»? Сначала я и мать, потому что мой отец рано оставил нас. А потом – я и ваш отец. И это была моя первая ошибка.
Ваш отец, который уже давно кормит червей где-то на южном море, благополучно просидел на моей шее всю нашу совместную жизнь. Всё, что он любил страстно и беззаветно, это алкоголь и казино, но даже это он не мог себе позволить сам, прибегая к воровству моих фамильных драгоценностей и клянченью денег у своих родителей. Лишь единожды он попытался заработать сам: во время золотой шахтёрской лихорадки на юге страны. Тогда он уехал с парочкой своих друзей осваивать новые месторождения руды, да так там и остался. Встретил новую «любовь» – Патрисию. Они не женились, так и жили как гулящие, до самой его смерти. Патрисия помладше меня лет на двадцать, и в сожительстве у них появилось двое детей. Один из них – Томас Пикукк, наверняка присутствует и здесь.
Все посмотрели в сторону молодого человека, который сидел со стороны родственников. Я запомнил его по очень высокому росту и какой-то нездоровой на вид худобе, а главное, по тому, что он постоянно или громко возмущался, что нельзя курить в помещении, или громко хохотал.
Голос адвоката Шилдса стал каким-то извиняющимся, когда он продолжил чтение письма:
…Вот уж премерзкий таракан. За всю жизнь вряд ли прочитал хоть одну книгу. Его потолок – это этикетка на бутылке. Полнейший продолжатель генов своего деда. Промотал у себя на родине всё, что можно было промотать, и перебрался в Ивсити в надежде стать приживалкой у богатой, как ему рассказала мамаша, родни. Но он не учитывал своим хлипким умом тот факт, что никто его здесь не ждал. Я отказала ему от дома и отказала в помощи. Никчёмный бездельник ты, Томас Пикукк. Хочешь, чтобы всё тебе давалось просто так, а сам-то не стоишь и двух копеек.
– Простите, это текст письма, я… – вконец стушевался бедный адвокат, покраснев и вытирая пот со лба.
– Ничего-ничего, продолжай! – подбодрил его Томас, всё время улыбавшийся от уха до уха, пока про него читали. Казалось, ему нравится любое внимание, пусть даже такое негативное. – Старуха не подвела напоследок! Такое развлечение! Чего вы гудите? Совсем нет чувства юмора?
Это он обратился к возмущённым родственникам около себя. Я подумал, что, скорее всего, они взволнованы тем, что же будет дальше в письме. Кого из них ещё упомянёт миссис Абигайл, а главное – как?
– Я начинаю понимать, почему родня с ней не общалась, – довольно гаркнул Михалыч секретарю. Тот согласно покивал, не отрываясь от блокнота. Интересно, а рука у него будет потом болеть от такой нагрузки?
Адвокат Шилдс с видимой неохотой продолжал:
…Не знаю, приехала ли почтить мой дух своим присутствием мамаша Пикукка, но думаю, что вполне могла. Эта крыса сделала мне большое одолжение: забрала себе муженька и избавила меня от бремени тащить его на своих плечах. Наводила обо мне справки через любых возможных знакомых. Всю жизнь следила, даже находясь далеко и никогда не будучи со мной лично знакомой. Настоящая крыса. Пыталась после смерти своего неблаговерного со мной подружиться, видимо, чтобы я помогла её семейке, а после – чтобы приютила её блудливого сыночка Томми и помогла ему обустроиться в Ивсити. Будучи настолько циничной крысой, что набивалась в подружки брошенной жене своего муженька, она могла бы и приехать. Меня же, как и моих детей, к себе на море она никогда не приглашала погостить. Вряд ли ей есть чем похвастаться, живут они чуть ли не в бараке, но всё же, всё же… Даже ради приличия в свою крысиную нору не приглашала.
Полная женщина лет пятидесяти на вид, выглядевшая очень похоже внешне с Томасом, очень тихая и молчаливая, ничем не запомнившаяся мне пока что, так же тихо исчезла в направлении выхода. Лицо у неё было краснее, чем у адвоката, зачитывавшего, видимо, о ней эти строки. Всё-таки приехала. Ну и ну! Но Томас никак не вступился за мать и не поддержал её, а продолжал улыбаться и довольно хихикать, поэтому я не мог быть точно уверен, что это именно она.
На адвоката Шилдса смотреть было страшновато. Он так сильно не хотел продолжать читать дальше, но не мог перестать, потому что должен был. Вслух и полностью, согласно воле миссис Абигайл в завещании. Я ему сочувствовал, а ещё испытал уважение к тому, как он самоотверженно исполнял свой профессиональный долг. А ещё мне захотелось уйти и не слушать, что будет дальше, потому что уровень грязи как будто уже перевалил за край, но нужно было остаться и дослушать.
… Что же, когда мы более-менее определились с тем, что моя прошлая семья – сборище тараканов и крыс, на примере Томми Пикукка и его мамаши, а там, поверьте, никто не лучше их. Возможно, после этого вам будет интереснее послушать про мою «настоящую» семью: не про бывшего мужа и его родственников, а про моих, самых близких и любимых, к примеру, детишек? Плоть от плоти, и кровь от крови. Самые родные на этом свете люди. Что ж, я спешу сообщить вам, дорогие мои, что мои дети и их семьи – те ещё навозные жуки и серые, зашуганные мыши. Ничто из того, что я пыталась в них вложить, с годами в них так и не взросло. Семена, которые я сеяла: быть благородными, щедрыми, справедливыми, быть хозяевами своей жизни, так и покрылись сорняками. Моим детям больше понравилось пойти на поводу простых увлечений и легкомыслия. Они не хотели работать, трудиться, терпеть жизненные трудности: ни сын, ни дочь. Им хотелось ничего не делать, а получить весь мир взамен. Возьмём, к примеру, Жанетту, мою старшую дочь. Как я кудахтала над ней! Надышаться не могла на неё, она была прекрасна, как ночная звезда! Жаль, что кроме красоты, ничего Жанетта не получила, а применить своё единственное достоинство так и не смогла. Она спилась вместе со своим любовником еще десять лет назад, оставив мне множество долгов и внучку – Ольгу. Ольга пошла по стопам матери. Такая же красивая, и такая же бестолковая. И точно так же зла на меня за то, что не позволяла ей промотать все мои деньги.
Я не смог удержаться и поискал взглядом среди родни покойной старушки Ольгу. Рядом с Софией, которую я уже знал, стояла очень красивая девушка, с волосами, чёрными как ночь, с точёной притягивающей взгляд фигурой, которую подчёркивало ярко блестящее чёрное облегающее платье с вырезом. От неё сложно было отвести взгляд, и я сразу подумал, что Ольга – это и есть она.У неё было красивым всё: от волос до ярких алых губ, сложно было описать её внешность как следует, если ты не какой-нибудь поэт. Самое точное описание, которое ей подходило – это «ночная звезда», как было сказано в письме-завещании.Я мог бы только сказать, что она стопроцентно притягивала, но в то же время слегка пугала. Как будто было что-то подозрительное в том, что женщина настолько красивая, что ни одного изъяна нет. Да и взгляд у неё был хитрый, хищный какой-то. Чем-то напоминавший всегда самодовольное выражение лица Томаса Пикукка. В общем, наверняка это и была Ольга. Свою сумку, чёрную и в стразах, как платье, она отдала держать стоящему за её спиной угрюмому мужику, хотя эта сумочка была малюсенькой, и в неё вряд ли влезал даже мобильник. Скорее всего, там была одна лишь красная помада. Бедный мужик!
… Второй же внучке, Софии, Господь не дал даже внешности. Она всегда и всем завидовала, с раннего детства была сорванцом, а потом стала тихушницей. Вышла замуж за столь же бесполезного таракана, родила сына и стала чуть более человеком. Она – единственная, кто проявлял ко мне хоть какое-то внимание. Пару раз в году София звонила, чтобы в будничном разговоре «как дела» попытаться у меня что-нибудь выпросить, потому что муж её работать не любит так же, как и все они, он идеально влился в стадо нахлебников. Одно лишь хорошо: свои нехитрые редкие заработки они не пропивают. Просто бездушные, а так – никаких претензий. Люди как люди, даже не очень-то стыдно за эту семейку. Только муж Сонечку поколачивает и изменяет, а она на ребёнке вызверяется. Надеюсь, малец подрастёт и сбежит от них куда подальше. Но я его никогда не видела, хоть ему уже и три года, и живут они не то чтобы далеко от моих трущоб. Вряд ли у меня есть моральное право называть его своим правнуком. Ведь ни я, ни он друг друга даже не знаем. Совершенно чужие люди, чьи судьбы никогда не пересекутся.
