Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 49)

Но сейчас хорошо бы найти хоть кого-то. Живот громко напомнил о пропущенном завтраке, и Киоко с мольбой посмотрела на Норико.

— Позовёшь кого-нибудь?

Та недовольно заворчала:

— Стоило раскрыться как бакэнэко, и я теперь императорская посыльная кошка? — Но всё же направилась к выходу. — Я вообще-то ещё больна, — сказала она напоследок и нарочито медленно и со стонами толкнула сёдзи. А затем исчезла, даже не попытавшись задвинуть его лапой обратно.

Вернулась она быстро, не прошло и трети коку. А за ней следом появилась Суми и поклонилась.

— Простите, госпожа. Вы вчера не отдали приказ, и я не была уверена, стоит ли вас будить к завтраку. Ведь все так поздно вернулись… — Она поставила миску с водой на пол и снова поклонилась. — Если вы желаете принять ванну… — Движения её были суетливыми, нервными.

— Суми. — Киоко захотелось её успокоить. — Я не сержусь, ничего ужасного не произошло. Я хорошо поспала и благодарна за эту возможность. — Она улыбнулась и вдруг поняла, что вновь улыбается так, как всегда это делала, пока жила здесь. Вежливо, не слишком широко, достаточно дружелюбно, но не фамильярно.

— Как скажете, Киоко-хэика. — Она вновь поклонилась, и голос её стал заметно спокойнее. — Тогда позволите помочь вам умыться?

— Да. И прошу, скажи, ты взяла чёрную пасту?

— Для зубов? Да, вы ведь все эти дни её просите наносить.

— Хорошо. На встрече с даймё я должна быть той, кого они желают видеть и кому желают служить.

На это Суми уже ничего не ответила. Опустилась на колени — Киоко села напротив — и приступила к своей работе.

Пока Киоко умывали, пришла вторая служанка. Она помогла императрице одеться и взялась за волосы, Суми принялась за макияж. Всё это происходило в какой-то пугающей тишине и напряжении. Киоко чувствовала себя чужой в собственном доме и всё думала: «Нужно что-то сказать. Хоть что-то, чтобы сбить это наваждение, эту давящую тишину».

— Суми, подскажи, — начала она, пока глаза были закрыты и Суми рисовала на них морские пенные волны. Так говорить было легче. — Кая, верно, заболела? Нужно ли ей что-то? Что сказал лекарь? — И тут же добавила, словно оправдываясь: — Так странно здесь без неё. Словно дворец опустел.

Кисть дрогнула на коже и замерла. Гребень остановился, не прочесав прядь до конца.

— Суми?

Послышался прерывистый нервный вздох. Как жаль, она не может сейчас открыть глаза и увидеть лицо служанки.

— Госпожа, я думала, вы знаете… — Послышалась какая-то суета, зашелестели подолы кимоно, руки, державшие гребень, вновь задвигались, но как-то нерешительно, медленно, чрезмерно осторожно. — Кая… Когда случился пожар, она первая увидела. И пока мы звали на помощь, пока огонь не начали гасить — хотя, клянусь богами, вода ему словно бы и не страшна была, — Кая побежала сюда, чтобы спасти вас… Она же знала, что вы внутри. Не хотела принимать такую вашу участь, и никто не стал её останавливать.

Киоко слушала, слышала слова, но они словно проходили мимо неё, не достигали ушей, не задевали. «Когда случился пожар» — и дальше можно было не продолжать, всё стало ясно, только верить в это не хотелось, не было сил, не было никакой возможности принять эту правду.

— Пламя не сумели погасить, — продолжала Суми, — но, слава Сусаноо, ветер не понёс его дальше, не перекинул ни на деревья — а ведь мог сгореть и чудесный сад, — ни на другие постройки. Всё уцелело, кроме дворца Лазурных покоев. И Каи. Но… Это был странный огонь, Киоко-хэика. Словно живой, он взял то, за чем пришёл, и ушёл так же быстро, резко, как приходил.

Она. Это тоже сделала она. Призвала живой огонь, призвала самого бога, слишком бездумно поверив в свою силу. Это она убила Каю. Но вместо горя, вместо привычных и бывших некогда родными бессилия и отчаяния сейчас Киоко чувствовала лишь ярость. Она распахнула глаза — Суми смотрела испуганно и затравленно, словно признавалась в собственной неверности, а не рассказывала Киоко о её вине, — и спокойно спросила:

— Они нашли её тело?

— Нет, госпожа. Ни её, ни вашего. Решили, что всё сгорело. Думаете… — Её глаза вдруг округлились, а сама Суми, явно не отдавая себе отчёта, подалась вперёд. — Думаете, она может быть жива? Как вы?

— Это почти невероятно, — с горечью произнесла Киоко. — Но знаю, кто даст мне ответ.

Она поднялась.

Служанка, занимавшаяся волосами, поспешно отошла, а Суми спохватилась:

— Госпожа, я ещё не закончила.

Но Киоко её уже не слушала. Она вскрикнула:

— Кагуцути!

Чем вызвала общее «ах», и даже Норико, мирно сопевшая до этого времени, подняла сонную мордочку и смотрела с любопытством, пытаясь понять, что происходит.

Но огонь не отвечал. Она была уверена, что он слышит. Она могла бы и не кричать — он чувствует зов её ками. Но Кагуцути решил не приходить, и тогда Киоко сделала то же, что делала всегда.

Погружаясь в себя, нащупывая тонкие сплетения ки всего сущего, она ощутила единение с миром живых, с самой сутью бытия. Где-то вдали прозвучали раскаты грома. Она потянулась к жару, полыхающему далеко на Западе, за морем, за горами Яманэко, где-то у южной границы самой Ёми.

«Я дала тебе свободу», — напомнила она, больше не утруждая себя разговорами вслух.

«Свобода предполагает отсутствие необходимости являться к кому бы то ни было по первому зову», — ответил Кагуцути, и мысли его были насмешливы.

«Однако раньше ты приходил».

«Заточение сводит с ума и делает желанным любое общение. Тысячелетия плена — и ты сама, Киоко-хэика, перестанешь выбирать, с кем говорить».

«Не стоило позволять тебе…»

«Я выполнил уговор, маленькая императрица. Огонь не уничтожил Ши, и твои бесценные оками живы».

— Ты убил Каю! — закричала она и не сразу поняла, что сделала это вслух, во весь голос, напугав служанок, заставив Норико нервничать.

— Киоко? — Бакэнэко смотрела на неё настороженно.

— Ты убил Каю, — повторила Киоко тише. — Я доверилась тебе…

«Доверилась?»

Пальцы обожгло изнутри, но лишь на миг, совсем не как раньше, когда вся ки горела изнутри. Кагуцути едва коснулся её и обратился языками пламени, обосновавшись прямо на полу. Служанки отшатнулись, попятились, а Киоко села у огня, не сводя с него взгляда.

— Я просила…

«Ты воззвала ко мне, ты дала мне пищу, и я забрал всё, что было предложено». — Его мысли были спокойны: ни вины, ни сожалений.

— Не Каю.

«Она сама пришла ко мне, — равнодушно возразил Кагуцути. — Люди острова Дзифу тысячелетиями поклонялись мне и порой жертвовали свои жизни, чтобы утолить голод Огненной горы. Если кто-то ищет смерти — я всегда готов её дать».

Тогда с пугающей ясностью Киоко вдруг поняла, что в этой истории злодеем стал не бог, а она. Чего ещё она ждала, что хотела услышать? Огонь, рождение которого положило конец эпохе Созидания, был способен лишь разрушать, и не просто так Идзанаги запер собственного сына. Теперь она это понимала. Виноват ли Кагуцути в том, какова его суть? Винить его так же неразумно, как винить ёкаев в том, что они не люди.

Но она… Она знала, кого просит о помощи. И ответственность за смерть также на ней.

«Не думай о том, что было давно, маленькая императрица. — Он словно прочёл её мысли, заговорил спокойнее, без насмешки. — Оберегай живых. Теперь это твоя задача. Я не вернусь в Шинджу и не стану вредить тебе и твоему народу. Я умею быть благодарным».

Пальцы снова обожгло — и огонь исчез, не оставив после себя ни дыма, ни гари, ни запаха. Лишь пустоту внутри.

Хотэку пришёл в Светлый павильон первым. Знакомый полумрак и пустота зала напомнили ему, как часто он бывал здесь, будучи самураем сёгуна. Словно несколько жизней прошло уже с тех пор…

Кунайо-сама пришёл следом, они поприветствовали друг друга и сели ждать. Но тишина продлилась недолго: стоило Сузуму-сама появиться на пороге, воздух словно заискрил и всем стало не по себе.

— Кунайо-сан, — поклонился даймё Северной области. Сопровождавшие его самураи молча повторили движение. — Хотэку-сан. — Они повернулись к Хотэку, и тот ответил на приветствие, хотя вместо этого ему хотелось вырезать им сердца. Без них тела будут больше подходить их ожесточённым душам.

— Располагайтесь, Сузуму-сан, — спокойно проговорил Кунайо-сама, и Хотэку невольно позавидовал такому самообладанию. Совсем недавно их самураи убивали друг друга самым жестоким образом у стен Юномачи, а теперь что же, будут вести мирные беседы?

Даймё сел напротив. И если ожидать вдвоём им было совершенно не в тягость, то теперь молчание стало каким-то нервным, неловким. Хотэку постарался отпустить мысли, сосредоточиться на собственном теле, отойти от внешнего. Но как только ему удавалось погрузиться в нужное состояние, Сузуму-доно то кашлял, то отпускал неловкие замечания.

— Ну и холод, да? Отродясь такого в Иноси не помню. — Это было последнее, что он сказал перед тем, как в павильоне появились новые лица. Каждый даймё был с сопровождением, и только Кунайо-доно — один, если не считать Хотэку, который служил ему как верный советник и самурай личного отряда. Но оба они понимали, что так будет недолго. Как только Киоко-хэика решится узаконить положение Хотэку во дворце, всё переменится и ханъё станет выше даймё.

Когда дверь отворилась и вошла императрица, все поднялись и глубоко поклонились, выражая своё почтение. Так же, как выражали почтение её отцу. И так же, как наверняка выражали почтение Мэзэхиро.