Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 48)

— Киоко-хэика, позвольте передать вам это, — он протянул ей свитки, и она с любопытством их приняла.

— Ваше новое произведение?

— Без копий, только для вас.

Её взгляд стал насторожённым — всё поняла.

— Вы уверены, что мне стоит это читать? В прошлый раз вы уберегли нас от лишних знаний…

— В прошлый раз я не мог ничего вам предложить. А всё, что узнал, стало мне известно после того, как вы покинули деревню. Я уже говорил вам: не в моих силах выбирать время, место и события, о которых я напишу. Но раз я написал это — оно ваше. Вы вольны поступать, как считаете нужным. Даже отдать свитки морю и забыть, что они были в ваших руках.

Императрица задумалась. А после недолгого молчания поклонилась:

— Благодарю вас, Сиавасэ-сэнсэй. Это бесценный дар.

Он поклонился в ответ, принимая благодарность и прощаясь. Дар действительно не имел цены и ничего ему не стоил. Он не знал, станет ли Киоко-хэика раскрывать свитки и читать пророчество, но теперь для него это не имело значения.

Голова опустела, внутри снова царил покой. А значит, пришло время вернуться на холм и позволить солнцу целовать его плечи.

Императрица взойдёт

Мико завершили обряд, пламя забрало плоть сёгуна, а ками улетела с ветром и отголосками фуэ. Куда Сусаноо понёс душу Мэзэхиро, Киоко не знала. Да и не хотела знать. Она бы вовсе уничтожила все воспоминания об этом человеке, все мысли, но правда в том, что её война ещё не закончена. Императрица заняла трон, вернула преданность тех, кто обещал служить ей до последнего вздоха, но люди… Сёгун сочился ядом, и пусть клинок Иоши пронзил его сердце — отравленные речи заняли умы народа. Нетерпимость к ёкаям, жившая многие поколения, сейчас была сильна как никогда за всё последнее тысячелетие.

Она обещала даровать им свободу. Они сражались за неё и погибали. Они вырвали себе эту победу, заплатив огромную, непосильную цену. И ей пора вернуть долг, пора выполнить обещания. Но война за верность народа только началась. И если сейчас Киоко сделает военачальником ханъё, если допустит ёкаев не только в Иноси, но и во дворец, и к власти — их ждут новые мятежи и новые смерти, в этом сомнений не было.

— Норико, — тихо позвала она. Тысячи раз Киоко представляла, как вернётся в свои покои, ляжет в постель и… Она не знала, что должно было случиться, но ей отчаянно хотелось вернуть то спокойствие, которое удавалось чувствовать лишь здесь. И когда она увидела восстановленный дворец Лазурных покоев, когда поняла, что её комната — пусть и полностью воссозданная заново — выглядела так же, как до того трусливого побега, надежда лишь укрепилась. Однако под одеяло с телом погрузились и все мысли, и все тревоги. Не было от них спасения ни в море, ни за морем, ни на Западе, ни в родном доме. Куда бы она ни пошла, что бы ни совершила — сомнения и страхи преследовали, не отпускали, цепко хватаясь, впиваясь всеми конечностями, вгрызаясь зубами, царапая душу когтями, заставляя бояться каждого следующего шага и замирать в оцепенении.

Норико медленно отошла от изголовья, где уже, судя по всему, засыпала, и нырнула к ней под руку, тихо урча. Она уже могла двигаться и быстро шла на поправку, но всё ещё оставалась слаба.

— Мне неспокойно, — призналась Киоко.

— Мы победили. — Кошка зевнула. — Сёгун мёр-р-ртв, ты на тр-р-роне, это ведь то, к чему мы шли. Что не так?

— Я всё ещё не представляю, как управлять…

— Должна же быть какая-то родовая память. — Норико снова зевнула и поёрзала, укладываясь поудобнее. — Ты справишься. Дочь императора, внучка императора, правнучка императора, и так до первого сына Ватацуми можно перечислять. Ещё и с ками от двух богов. Давай спать, Киоко. Тебе не о чем переживать.

Но она переживала. Старалась убедить себя, что Норико права. Раз за разом вспоминала, на что способна. Как бы болезненно ни было — она заставляла себя вновь и вновь проживать смерть самураев от её рук, смерть целого города от её волн. Она чувствовала их страх и погибала вместе с ними, впитывая весь ужас и всё бессилие, с какими они встретили свой конец.

Но даже осознание собственного могущества, могущества двух сплетённых в её сердце ками, не помогало принять завершение войны. Что-то внутри неё твердило: это ещё не конец и хорошего конца ждать не стоит. И Киоко была почти уверена: это что-то право.

Сон пришёл, лишь когда за окном стало светлее и в комнате уже легко можно было различить очертания предметов. Норико успела проснуться несколько раз и даже выползла на улицу, а Киоко всё ворочалась, пытаясь отыскать положение, в котором мысли будут потише или потекут по другим тропинкам.

В конце концов, подтянув одну ногу едва ли не до самого уха и прижав колено к себе, она смогла в таком совершенно неудобном — но именно в ту ночь самом лучшем — положении уснуть.

Ей снилась смерть. Не холодная серая Ёми, не страшная темнота после жизни, а смерть долгая и болезненная, когда тело ещё живо, но уже ясно, что жизнью это не назвать. Ей снились слабость и страх, её кожа расползалась, обнажая бледные кости, волосы сыпались, устилая пол чёрным шлейфом за каждым шагом, зубы шатались, не позволяя сделать ни единого укуса, и, даже когда ела рисовую кашу, она находила их уже выпавшими среди белых зёрен в пиале.

Её ками жила, но ки распадалась. Боли не было, но совсем скоро на месте человека должна была остаться одинокая обнажённая душа. И завеса Ёми, которую она чувствовала в облике бакэнэко, теперь ощущалась так ясно… Уже ждала её, истончалась, маня оставить мир живых навеки.

Она долго противилась. Кажется, целую вечность. А потом так устала… И в этой усталости вдруг нашёлся покой. Пусть забирает. Сёгуна больше нет, а Иоши где-то там… Так ли нужно здесь оставаться?

И ничто открылось перед ней, распахнуло объятия и приветливо в них заключило. А затем пришла резкая боль.

Яркий свет ударил в резко распахнувшиеся глаза, из груди вырвался стон:

— Норико!

Жёлтые глаза напротив смотрели придирчиво, а ноздри маленького кожаного носа то и дело сужались, что-то вынюхивая.

— Ты зачем меня укусила? — Киоко потёрла кончик носа и смахнула выступившую слезу. — Опять в нос. Внутри! У тебя слишком острые зубы для этого!

— Я пыталась тебя разбудить несколько раз, — проворчала Норико. — Ты не поднималась. Я даже лапой тебя била. И кстати, немного поцарапала щёку…

— Что? Лицо?! Ты поцарапала мне лицо?! Норико, сегодня совет, я и так всего несколько дней императрица, даймё мне не доверяют, и вряд ли хоть кто-то, кроме Кунайо-доно, воспринимает меня всерьёз. — Она вскочила и бросилась к зеркалу. — А теперь ещё и царапина от кошки! Если я, по их мнению, с кошкой справиться не могу — как справлюсь со всей империей?!

Царапина выглядела небольшой, но после таких криков было уже как-то неловко отступать.

— Может, ты просто после войны такая вся раненая.

— Правда? — Киоко повернулась к Норико. — А ночью на церемонии я почему так хорошо выглядела? Они ведь все там были, Норико. И все меня видели.

— Так ночь ведь… Темно.

— Неважно, Суми что-нибудь с этим сделает. Ах да, — вдруг спохватилась она и осмотрелась. Нигде не было ни воды, ни нарядов. Никто в покои с ночи не заходил, а судя по тому, насколько светло было за окном, время близилось к страже сома, а может, она уже и наступила. Завтрак Киоко точно проспала. — Кая не приходила?

— Нет. — Норико принюхалась к воздуху. — Не чую её. Странно это, не находишь? Сколько мы уже здесь? А её всё нет и нет. Одна только Суми.

— Ну не только…

— Остальных я не знаю, — отмахнулась Норико.

— Может, она болеет. Всё-таки холод… Давно в Иноси не было таких холодов.

— Ты не хочешь спросить?

Она хотела. И несколько раз даже почти спросила, но в последний миг останавливала себя. Не странно ли, что императрица интересуется служанкой? Да, Кая во многом была ей как мать, особенно после того, как родной не стало. И всё же… Она не встретила её, когда остальные столпились у Жемчужных ворот, приветствуя возвращение Миямото Киоко. Не пришла и позже во дворец Лазурных покоев, чтобы рассказать, как здесь всё было, помочь расположиться, вернуться домой. Киоко старалась не думать об этом, но на деле ждала их встречи. Очень ждала. Сердце требовало той любви, какую дарила лишь Кая. И тех наставлений, что бесстрашно давала только она, поучая её так, словно Киоко никогда не вырастала.

Но Кая не пришла ни в первый день, ни во второй, ни позже.

— Наверное, стоит узнать, — задумчиво произнесла Киоко. — И всё же я думаю, она просто болеет. Не могла же Кая меня предать, стать истинно верной сёгуну? Никогда в это не поверю.

— Да она скорее сама бы сёгуна убила, чем предала память о тебе, — фыркнула Норико.

Память… Киоко даже думать не хотелось о том, что Кае пришлось пережить, когда загорелся дворец. Поняла ли она, что Киоко сбежала, или поверила в её смерть?

Киоко была слишком поглощена своими страхами и заботами после возвращения, чтобы задавать эти вопросы. Но сейчас, когда церемонии осталась позади, когда вновь появилось время на мирную жизнь, хотелось уже встретиться, сесть и всё обговорить. Узнать все новости, какие можно узнать лишь от слуг, и попросить прощения за всю ту боль, что Киоко пришлось причинить немногим оставшимся в живых близким своей ложью о смерти.