Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 46)
Норико уставилась в покрытый трещинами потолок:
— А Минато…
— Уничтожен.
— Киоко?
— Пока неизвестно. Но думаю, что императрица жива. В последнюю встречу она была живее всех нас…
Что-то было за этими словами, но что именно, Норико сейчас выяснять не хотелось. В горле заскреблось, а глаза вдруг начали щуриться сами собой. Сделав усилие, она отвернулась, пытаясь спрятаться. Сбоку зашуршали шаги — ногицунэ вышел. В комнате остались только они с Хотэку.
Он молчал, и Норико молилась Каннон, чтобы так и продолжалось. Она пыталась справиться с собой, но ничего не выходило. Вроде и вернулась в тело, но будто всё ещё оголена, и все чувства наружу. Неловко и нелепо, так не должно быть.
— Норико… — Он осторожно коснулся её плеча, но она только дальше отодвинула морду. Отворачиваться было очень неудобно, да и выглядело наверняка глупо. Но она же кошка, кошки всегда выбирают глупые и неудобные — как кажется людям — положения, чтобы полежать. — Посмотри на меня. Пожалуйста.
И столько нежности было в этом «пожалуйста», что дурацкие слёзы, которые она с таким трудом сдерживала, начали просачиваться наружу. Ну как она посмотрит?
— Норико.
Осторожно, касаясь всего двумя пальцами, он повернул её голову обратно и заглянул в глаза. Она попыталась увернуться, но Хотэку не позволил.
— Тебе не надо от меня прятаться, — сказал он. — Пожалуйста.
Хотэку придвинулся ближе и коснулся своим носом её.
— Я так боялся, что потеряю тебя…
Это признание отчего-то сделало ещё больнее. Норико громко всхлипнула. Совсем по-человечески. И слёзы полились ещё сильнее.
— Почему ты плачешь? Тебе больно? Принести тебе одеяло? Или еду? Как тебе помочь?
Его обеспокоенность и забота убивали в Норико те крохи сдержанности, за которые она цеплялась изо всех сил, и, когда он закончил, она уже рыдала, не в силах остановить этот поток. Она не видела его лицо, не чувствовала, как он напряжён, ждёт, пытается понять. Но больше он ничего не сказал. Просто сидел, гладил её по макушке и ждал.
Удивительно, насколько легче становится, если поплакать. Так вот почему Киоко вечно зарывалась под одеяло… Норико утёрла мордочку о ладонь Хотэку и подняла прояснившийся взгляд.
— Лента. И кимоно от твоей мамы, — хрипло выдавила она. — Если Минато уничтожен, они тоже… — И снова голос сорвался. Да в Ёми эту чувствительность, ну нельзя же столько рыдать!
Хотэку не ответил, протянул руку куда-то, чем-то зашуршал, — Норико не видела чем, — а затем поднял перед её мордой раскрытую сумку. В ней лежало то самое кимоно.
— Лента там же, — сказал он, убирая сумку. — Я успел забежать к тебе и взять некоторые вещи.
— Погоди. То есть город на грани уничтожения, ты спасаешься бегством, тащишь покалеченную меня и решаешь потратить драгоценное время на… платье?
— Ну… да. — Хотэку смутился. — Глупо?
— Очень. Невероятно глупо. Просто… Просто… Ужасно, — последнее слово она договаривала, снова захлебываясь в рыданиях. — Ненавижу тебя, птиц. Такой ты дурак.
Она не оплакивала потери. Больше нет. Не осталось ни сил, ни жалости. Словно боль, сжигавшая её изнутри, догорела, исчерпала себя, оставив пепел полузабытых сожалений. Скольких она убила? Столько раз умерла и сама, погибая с каждым, кого забрало море.
Была ли она лучше тех, кто убивал по обратную сторону убеждений? Наверное, на этот вопрос ответа не отыскать.
Они говорили, что истина неведома, у каждого лишь своя правда. Она же теперь считала, что истины вовсе нет. Все варианты правды сменялись от человека к человеку как театральные маски на лице актёра, но самого актёра в постановке не существует, и то, что за масками, не имеет значения. Есть лишь то, во что верит зритель. Есть лишь то, во что верит она. И остальные. И у масок лишь одна задача — влюбить в себя зрителей. Скольких влюбила она, переманив на свою сторону, убеждая в верности их решений?
Мысли лениво перетекали друг в друга, как холмы под ней, пока она не добралась до Эена. Деревня была цела. Где-то внутри Киоко боялась, что всё же задела её, и сейчас облегчённо выдохнула — хотя бы это они сберегли.
Киехико-доно и несколько самураев стояли на возвышении чуть поодаль, южнее самой деревни, словно ждали её. Киоко опустилась рядом с дзурё и осмотрела деревню. Та жила, суетилась, и в ней было на удивление много людей. Она боялась, что времени на спасение было слишком мало, и всё же, по-видимому, Хотэку справился, предупредил дзурё, а тот спас кого смог. То есть многих.
— Киоко-хэика. — Дзурё глубоко поклонился, и самураи вслед за ним.
— Скольким удалось сбежать? — спросила она, не тратя времени на формальности.
— Пока неизвестно. Не все добрались до деревни, поэтому несколько отрядов мы отправили искать потерявшихся в округе. Но многие спаслись. Хотэку-сан вовремя успел предупредить, так что у нас было время. Даже многих больных унесли. И если позволите, я распоряжусь и отправлю людей в Минато. Наверняка и там остались выжившие.
— Не осталось, — оборвала Киоко.
— Но они могли спрятаться в укрытиях и…
— Там никого не осталось.
В этом она была уверена. Она чувствовала пустоту Минато, когда покидала его. Ни единого проблеска жизни.
— Тогда… Кхм. Тогда расширю область поиска вокруг Эена.
Она только кивнула, соглашаясь. Разговор хотелось поскорее закончить. Где-то там, внизу, тянулась к ней такая знакомая, до боли родная ки. Живая, хотя и пахнущая самой Ёми. И ей отчаянно хотелось — нет, было просто необходимо — коснуться её.
Киехико-доно поклонился ей, она попрощалась и, расправив крылья, спустилась к тому самому дому. Старенькому, но довольно большому. Её маленький комочек смерти был внутри. Не такой сильный, как раньше, и всё же живой. Она вошла и, не обращая внимания на расступающихся и кланяющихся, решительно прошагала туда, куда тянулось её сердце.
— Ты. — Она ворвалась в комнату и резко опустилась перед лежащей на боку Норико. — Как ты могла позволить кому-то на себя наступить, глупая кошка?
— И тебе привет, — лениво протянула Норико. — И я рада, что ты жива.
Киоко опустилась ниже и коснулась лбом шерстяной головы.
— Если бы ты умерла…
— Я не умерла.
— Но если бы…
— Ты бы меня убила за это, да, знаю. Но… Киоко.
Голос бакэнэко насторожил, и Киоко подняла голову, внимательно вглядываясь в жёлтые глаза.
— Иоши, — поняла она. — Почему он… Его ки ведь осталась у тебя? Он же не мог умереть в самом деле, он и так был мёртв.
— Одного тела для жизни мало. Его ками где-то там, в Ёми или Ёмоцухира. Я была слишком слаба, чтобы понять и проследить. И я бы… В прошлый раз я легко его вытащила, потому что он не был готов, его ками застряла в невесомости Ёмоцухира, на перепутье. Сейчас… Я не чувствую его так ярко, как тогда. И у меня пока недостаточно сил, чтобы идти в Ёми.
Глупый самурай. Сколько смертей ему нужно, чтобы научиться ценить жизнь и перестать её так растрачивать?
— А я ведь была там, я знала, что сёгун где-то рядом…
— Ты не могла знать. Никто не мог. Если бы мы предвидели это заранее, то и в Кюрё никто бы не умер.
Перед глазами вновь всплыли улицы, полные крови и изуродованных тел. Киоко прикрыла веки, стараясь отогнать видение, но то цеплялось за разум, впечатывалось в него, словно язва, которую не вырезать.
— Почему он не предупредил?.. Вы ведь всё время говорили. Почему он не сказал, что они нападут на Кюрё?
— Он не знал, Киоко. Мы все недооценили сёгуна. Хотя и он нас… Но мы заплатили большую цену за его смерть.
— Слишком большую.
— Наверное, в войнах иначе и не бывает… Я вернусь за ним, — пообещала Норико. — Дай мне несколько дней. Тебе пора взять власть в свои руки, как это и должно быть. А когда будем в Иноси — я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вернуть его домой.
— Ты правда сможешь?.. — Киоко хотелось верить, но она поняла, что боится. Не того, что Иоши не вернётся, а того, что она поверит в его возвращение и потом не сможет пережить эту утрату снова, если ничего не выйдет.
— Если я не смогу протащить мертвеца к живым, что я за бакэнэко тогда такая? — Норико фыркнула, и из её носа полетели сопли.
— У-у-у, ты ещё и заболела?
— Нет, это от… Кхм, да, заболела. — Она попыталась утереть нос лапой, но было видно, что даже такое движение даётся ей с трудом.
— Позволь мне. — Киоко подняла подол кимоно, вылила на него немного воды из пиалы, стоявшей рядом, и начала вытирать мордочку.
— Фу, холодная, — проворчала Норико.
— Лучше, чем в соплях ходить.
На это она ничего не сказала, только буркнула невразумительно, но смирно терпела, пока Киоко не закончила. А когда закончила, почувствовала чужое присутствие за стеной. Такое же близкое и знакомое.