Юлия Июльская – Милосердие солнца (страница 36)
— Нет причин себе лгать.
— Но ногицунэ справились со своей работой. Самураи тоже. Мы готовы…
Хотэку повернулся к ней и взглянул в жёлтые, потускневшие от усталости и тревог глаза. Она храбрилась и всё же была вымотана не меньше других.
— Не бывает войны без потерь, Норико. Но ты и сама это знаешь.
Он ждал, но их взгляды не встретились — она всё так же смотрела куда-то наверх, сквозь ветви. Туда, где небо затянуло дымкой будущего дождя.
— Как думаешь, мы поступаем правильно? — тихо спросила она.
— Мы поступаем единственно возможным образом.
— Я тревожусь за неё.
— Киоко-хэика прочнее нас всех. Она будет в порядке. — И он действительно в это верил. — Если за кого и стоит переживать, так это за Иоши.
— За нашего предателя? — Норико усмехнулась и наконец посмотрела на него. — Вот уж кому точно ничего не грозит. — Затем она посерьёзнела, повела неизменным кошачьим ухом в сторону и тихо сообщила:
— Идут.
Хотэку встал, она тоже вскочила. Вдали послышались шаги, теперь и он их различал.
— Значит, пора. — Он ещё раз посмотрел в её жёлтые глаза, вкладывая в этот взгляд всё, что мог, — всю надежду, всю заботу и все невысказанные чувства.
— Пора, — согласилась она, не отводя взгляда, принимая его с вызовом.
Глупая Норико. Она никогда не скажет, никогда не спросит и никогда не признается. Даже самой себе.
Она смотрела в его чёрные глаза и мысленно проклинала себя. Давно уже ясно, что ей не плевать. Ни на него, ни на дурацкую ленту, о которой она так и не смогла забыть, ни на то, что сердце колотится так, словно собирается сбежать из груди аж за Драконье море.
Вот и сейчас. Он смотрит. Ждёт. Чего? Вопроса? Признания? Что именно он хочет услышать? Это, возможно, их последний разговор. Что она теряет?
И всё-таки, а если нет? Если не последний? Если она всё придумала и на самом деле за поступками и словами Хотэку нет ничего, кроме простой учтивости и дружеских чувств?
Она ненавидела его за эту неопределённость, а себя — за то, что не решалась добиться определённости. Но взгляд не отводила. Смотрела прямо, как и он. Казалось, это длится вечность. А чужие шаги тем временем звучали всё ближе.
— Я не хочу уходить, — вдруг сказал он.
— Нет?
Какой глупый вопрос, Норико, возьми себя в лапы…
— Нет. — Он сделал шаг вперёд, становясь почти вплотную, говоря ей в самые губы: — Можешь меня за это убить, но я устал ждать ответа.
Ответить Норико не успела — он поцеловал. И поцелуй этот после холодного воздуха был обжигающе горячим, смелым, но не требовательным. Хотэку не обнял её, оставил за ней право отстраниться, которым она не воспользовалась.
Она всем телом потянулась к нему, требуя близости, требуя объятий, и лишь тогда он прижал её к себе. Поцелуй стал настойчивее, а воздух — жарче. Она обняла его за шею, пытаясь унять этот голод, укусила его за губу, но этого было мало. Ожидание, в котором они оба томились, нарастало слишком долго и требовало большего, но это им сейчас было недоступно.
Нехотя Норико отстранилась и постаралась выровнять дыхание.
— Уже близко.
Хотэку кивнул. И улыбнулся ужасно глупо и оттого невообразимо мило.
— Прекрати это. — Она почувствовала, как уголки её губ против воли поползли вверх. — Птиц! — беспомощно шикнула Норико.
— Мг. — Он попытался убрать улыбку с лица, но от этой нелепой попытки ещё больше в ней расплылся, после чего и вовсе засмеялся. Она хотела бы разозлиться, но уже смеялась вместе с ним, сама не понимая отчего.
— Хотэку-сан! — С появлением ногицунэ прекратить этот глупый смех стало легче, и они всё же успокоились. Хотэку вежливо поклонился, Норико не шевельнулась: кошки не кланяются — этому она не изменяла. Разве что в тех редких случаях, когда это было выгодно. Но это были поклоны её актёрского мастерства, а не учтивости.
Ногицунэ сообщил то, что они и ожидали услышать. Осталось совсем немного, завтра всё завершится. Но теперь это уже не казалось таким страшным. Она смотрела на Хотэку, на его сосредоточенное лицо, на то, как он отдаёт приказы и каким спокойным остаётся, и понимала, что теперь уже не страшно. Нет, безусловно, она боялась потерять всех, кого здесь обрела, и она уж точно не хотела умирать, но теперь словно спали оковы, которые сдерживали её, загоняли в угол, не давали дышать. Она стояла, расправив плечи, и чувствовала себя как никогда живой. И сил словно вдесятеро прибавилось. До этого она готова была убивать за Киоко, но сейчас… Сейчас она будет сражаться и за себя. За собственное будущее.
Под ней раскинулись холмы. Не голые и пустынные, как раньше, а зелёные, живые, с деревьями тут и там, с мышиными норами под ними, с птицами, прилетевшими к новой жизни. Почти два года прошло с тех пор, как Западная область стала иной, — точнее, вернула себе истинный облик.
Киоко летела над холмами и чувствовала щемящую любовь к этому месту. Она ни за что не позволит сёгуну погубить этот мир. Будет бороться за каждый лист и каждую травинку, каждого зверя, обретшего дом. И за каждого человека и каждого ёкая, что вверили ей свои жизни.
Именно так матери опекают своих детей. Исступлённо, истово. Сёгун был силён, но ни ему, ни его самураям не была известна та ярость, с какой женщина способна защищать. А она знала. Теперь — да. Теперь она чувствовала эту любовь и эту готовность сражаться до конца.
Инари была права во всём, что говорила и что делала. Сейчас Киоко отчасти сама ощущала себя той, кто мог бы позволить своей дочери выстрадать слабость, чтобы обрести себя. Цена была высока, но и обретённая сила того стоила.
Она уже подлетела к Минато, и с высоты город выглядел… живым. В то время как Восток опустел и почти все мирные жители покинули провинцию Тозаи, здесь как будто не знали о надвигающемся враге. Город пестрел яркими красками, шумел музыкой, веселился в празднике и, самое главное,
Не долетая до главных ворот, она опустилась за стенами Минато, поправила п
Долго ей приходилось быть ученицей, странницей и зверем в разных частях этого мира. Но Киоко помнила, кем являлась, и всё это было лишь для того, чтобы вернуться к своей истинной роли, к единственно верной маске — императрицы.
Она взглянула наверх. Аматэрасу застилали плотные серые тучи, Сусаноо нетерпеливо метался в ветвях деревьев, но Ватацуми не спешил поливать землю дождём. Боги были заняты своими делами. Что ж, она займётся своими.
На входе никто не осмелился остановить её. Спины стражников согнулись в низком поклоне, и Киоко ступила на главную улицу — Дорогу к морю — и встретила Минато.
Город мёртвой земли. Город, переживший нападение вако. Город, которого так долго не существовало для всех других областей. Город солёного воздуха и запретной рыбы. Город бедных, но самых чистых в своих помыслах, добрых и открытых миру людей. Этот город встретил её всем почтением, на какое был способен, но главное —
Молва шла быстрее Киоко, и к середине пути по сторонам дороги собрались едва ли не все жители. Они кланялись, шептались, и всхлипы мешались с добрым счастливым смехом. Они ждали её. Ни разу за всю жизнь она не чувствовала подобного в Иноси. Без сомнений, семью императора всегда встречали с почтением, но только здесь — и в Юномачи — она ощутила, что значит быть избранной не только богами и собственным родом, но и народом, простыми людьми, что вверяют в руки правителей свою честь, преданность и жизнь. Вверяют по собственной воле, а не из чувства долга.
Дзурё встретил её не менее радушно. Низко поклонился и пригласил в свой скромный дом. Только сейчас Киоко вспомнила, что в прошлый раз ей не удалось ограничиться небольшим количеством еды и её по всем правилам приличия держали за столом, пока она не попробует каждое блюдо.
Но, войдя в обеденный зал, она едва сдержала вздох облегчения. На столах уже ждали подносы с едой, но лёгкой, как в Иноси, и понемногу в каждой пиале.
— Мы со слугами обсудили и решили, — склонив голову, пояснил дзурё, — что вы давно не бывали дома, а потому постарались устроить обед, как это принято во дворце.
Киоко благодарно улыбнулась. Ей действительно не хватало дома. Её настоящего дома. И пусть он заключался вовсе не в еде, но даже такая мелочь напомнила ей то тепло, что она оставила в прошлом, ту нежность и заботу, какую дарили ей отец и Кая, то беззаботное — хотя тогда ей так вовсе не казалось — детство.
Её провели к столу у правой стены, самому большому, откуда открывался вид на весь зал. Но стоило её коленям коснуться подушки, как тут же раздался возглас:
— Киоко! — Чёрным вихрем Норико пронеслась между столами и заключила её в объятия, падая рядом.
— Я тоже скучала, — прохрипела Киоко, но Норико не слушала. Она сжала её ещё крепче и принялась носом тереться о лицо.
— Норико… — беспомощно сипела Киоко. — Норико, лицо… Накрашено…
Норико тут же отстранилась, недоумевающе посмотрела на неё, а затем тыльной стороной ладони стёрла со своего носа пудру, в которой успела испачкаться.