Юлия Ивлиева – Вилисы. Том2. Договор со смертью. (страница 4)

Повилика медленно отступила на шаг, потом еще. Дыхание успокоилось, буря утихла. Она надела наколенники и ботинки. Сначала танец, потом все остальное. Повилика взялась правой рукой за пилон, почувствовала лавандовую молнию и прикрыла от удовольствия глаза. Ударила музыка.

Нет, танец – это не ручкой так, не ножкой эдак. Танец – это особенная жизнь, это другое биение сердца, это сила и удовольствие, лекарство и награда. Это религия.

Глава 2

Ночь для Лекса прошла мгновенно. Закрыл глаза – открыл глаза. Разбудил его звонок Егеря. Судя по голосу, у того тоже выдалась тяжелая ночка.

– Что в Котельничем? – начал он без приветствий и предисловий.

– Что в Котельничем? – переспросил Лекс еще не проснувшись. – Там кого-то убили?

– Ну да, Фаину Кабирову, – теперь некоторое непонимание чувствовалось в голосе Егеря.

– Так ее одиннадцать месяцев назад убили, – Лекс отодрал голову от подушки, он изо всех сил старался понять, о чем они говорят.

– Лекс, мать твою! Ты еще спишь что ли? Ты вчера был в Котельничем! Забрал дело из архива, с матерью и с соседями поговорить смог?

Раздражённый голос Егеря залез в ухо, молотком тюкнул прямо в мозг, и Лекс окончательно проснулся.

– А! – вспомнил он, но чувствовал себя отвратительно, будто его высосали через трубочку. Он понимал, что ему надо рассказать о том, что он вчера разузнал. В трубке висела пауза. Егерь ждал. Лекс не мог собраться с мыслями. Слова не складывались.

– Твою мать, Лекс! Ты что, бухал всю ночь? – Егерь потерял терпение и надежду получить какую-то конкретику по телефону и сдался, – К обеду в офис подтягивайся. Отбой.

Лекс вырубился снова. И проспал еще два часа, прежде чем смог сползти с кровати.

Что его так вынесло, он понять не мог.

Контрастный душ и просто безумных размеров завтрак в ресторанчике внизу. Еще очень хотелось выпить, но, во-первых, ему предстояло сесть за руль, а во-вторых, он точно знал, что, несмотря на иллюзию энергии и мнимый прилив сил, алкоголь сил как раз лишает, превращает в безвольную размазню. Кофеин, впрочем, тоже больше самообман, чем тонус, но от двух чашек эспрессо он отказаться не смог.

Сев в машину, он вновь вернулся к вчерашнему вечеру. Просто невозможно странному и дурацкому. За свою жизнь он немало чудил, по пьяни и просто на дурную голову:

– Здравствуйте, я Алексей, и я украл из зоопарка енота.

– Вы ошиблись дверью, у нас клуб анонимных алкоголиков.

– А вы думаете, я трезвым енота воровал?»

Очень смешно, пока не превращается в реальность.

На заднем сидении папка с делом Фаины Кабировой лежала, как он ее вчера оставил, и его сумка. На коврике пассажирского сидения засохшая грязь. С босоножек Повилики или кроссовок Мили? Он слишком хорошо и подробно помнил нахальную попутчицу, чтобы считать ее миражом. Лекс внимательно осмотрел сидение и стянул с подголовника волос. Длинный крашеный волос.

– Есть! – он довольно улыбнулся. Девушки с такими длинными волосами, как его мифическая Миля, всегда оставляют за собой следы из осыпавшихся волос. Однажды он встречался с обладательницей безумно длинных осветленных волос. Так вот ему приходилось собирать ее волосы валиком для чистки одежды…, впрочем, сейчас это не важно. Важно, что мифическая Миля оказалась совсем не мифической. Отлично, у него нет галлюцинаций. Искать ее? Заявить в полицию? Она ничего у него не украла.

Все равно в этой ситуации было что-то странным, настораживающим. Как в шкатулке с двойным дном. Он открыл крышку, выгреб все безделушки, но самого главного не видит.

Повилика не застала Милю. Видела, как его машина, виляя, съехала на обочину. Значит, он не помнит, как девушка ушла, как он ехал к городу. Что-то здесь не сходилось, но он не мог понять что. Как удачно он встретился с Повиликой. Сейчас быстро к Егерю и вечером у него свидание. Теплая волна предвкушения разлилась по телу. Он повернул ключ зажигания.

Егерь сидел в кабинете психиатра в кресле для пациентов. Осторожно поглядывал по сторонам и старательно сосредотачивался на чувствах, которые испытывает.

Спокойствие? Уверенность? Беспокойство? Глубокое уютное кресло с подставкой для ног. Больше хотелось свернуться калачиком и поспать, нежели делиться сокровенными мыслями и чувствами с человеком, сидящим за большим тяжелым столом.

Врач не располагал к себе или у Егеря в принципе не оказалось склонности к откровению. Возможно, дело в том, что он представляет себя пациентом, не являясь им по-настоящему. Он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не допускал возможности, что окажется под микроскопом целителя душ и голов, тщательно рассматривающим его и время от времени восклицающим:

– Посмотрите, какой удивительный невроз! Наверняка он вырос из детских комплексов и нереализованности! О! А вот это уже страх. Прекрасно, прекрасно, до когнитивного диссонанса совсем недалеко, а там и панические атаки подтянутся.

Себя Егерь видел непременно маленьким, голым, в суетливой панике бегающим по стеклу микроскопа в жалкой попытке спрятаться и прикрыть гениталии.

Решительно он не доверял психотерапевтам, а поэтому роль пациента к себе применить не мог. Чувствовал он себя следователем по особо важным делам, который сам вызывает настороженность и опасения.

Егерь перестал притворяться пациентом и принялся размышлять, насколько профессия накладывает отпечаток на личность и внешность человека. Перед ним сидел типичный «маньяк Алешенька», вот иначе никак не представить. Лысый, с прищуренными глазками и миленькой премиленькой улыбочкой. Подозрительный, очевидно думающий про оппонента какие-то гадости, намекающий, что знает он и видит гораздо больше, чем человек ему рассказывает.

Беркутов Андрей Всеволодович, профессор медицинских наук, глава кафедры психиатрии, академик какой-то там известной международной академии, практикующий, признанный, выдающийся эксперт в психопаталогии. Иначе говоря – самый, что ни на есть крутой специалист по маньякам. Внешне именно маньяком и выглядел. Скорее всего, он это прекрасно осознавал и старательно усугублял впечатление.

Андрей Всеволодович то нервно вздрагивал, то, наоборот, замирал, словно прислушивался к внутреннему голосу, а может, и не к одному.

Он внимательно рассматривал фотографии, которые ему дал Егерь, хотя у специалиста они были, и Егерь не сомневался, заключение готово. На специалисте просто написано было, что все отчеты и заключения он делает точно в срок. Тщательно планирует свое время и строго эти планы соблюдает.

Даже ненастоящим пациентом оперуполномоченному в кресле, истертом невротизированными задницами, не нравилось. Поэтому покряхтев и поёрзав немного, Егор встал и прошелся по кабинету.

Андрей Всеволодович даже взгляда на него не бросил. Понятно, его интересовали только психи. Он являлся очень большим профессионалом. А соответственно и в пациентах у него оказывались сплошь значительные и крупные психи. Великие в своих болезнях или в должностях.

– А знаете, – он скосил губы в бок, размышляя и сняв узкие очки в тонкой оправе, – это очень любопытный случай.

Егерь мог поручиться, любой маньяк – случай любопытный в своем роде. Как забавная редкая зверушка.

– Чем интересен наш случай?

– Ваш, так называемый маньяк, абсолютно адаптивен, совершенно нормален. Я долго размышлял, не поверите – даже уточнял у коллег, и наше мнение оказалось единогласным.

Он взял со стола листок из папки нежно сиреневого цвета в мультяшных розовых и желтых цветочках. Егерь покосился на папку и быстро отвел взгляд. Взрослый мужик, светило науки, руководитель кафедры, ежедневно составляющий психологические портреты на преступников, частенько кровавых и жестоких убийц, пользовался детскими канцелярскими товарами. Не просто детскими, девчачьими. Егерь не желал это видеть. В этом был что-то ненормальное. Бесстыдное и откровенное. Как чужая неприличная тайна.

От специалиста по головам неловкость Егеря не укрылась.

– А… папка, – догадался он. – Не моя, конечно. Дочери. Я абсолютно нормален в рамках шкалы Йеля Брауна. Спокоен, уверен, даже не с очень высоким коэффициентом депрессивности и он неожиданно замолчал, видимо, передумал отчитываться, но все-таки продолжил. – Занимался этим делом дома вечером, закончились файлы, пришлось позаимствовать папку у ребенка.

– Мне нет дела… – пробурчал Егерь, недовольный тем, что не смог скрыть свои наблюдения.

Андрей Всеволодович едва заметно кивнул, считая инцидент исчерпанным.

– Так, возвращаясь к нашему маньяку, вот, что мы имеем. Убийства, которые он совершает, не демонстративны, не несут назидательной или какой-либо другой показательной функции. Это, скорее, эксперименты… неудачно закончившиеся исследования, возможно, опыты.

– Может быть, вы тоже считаете, что девушки убились сами? А маньяк ни при чем? – не удержался Егерь. Но психиатр не дрогнул. Рассуждал он с точки зрения науки, а та, как известно, приемлела любые варианты.

– Не совсем. Но он, скорее, создал условия. Знаете, он как бы поставил девушек в определённые обстоятельства, в которых они должны были поступи тем или иным способом, которые, в общем-то, смерть не предполагали, но сложилось все иначе. Уверен, наш объект огорчен этим обстоятельством, глубоко переживает, хотел бы другого исхода…