Юлия Идлис – Гарторикс. Перенос (страница 30)

Эштон осторожно пошевелил челюстями, проверяя, на месте ли цепь. Цепи не было, и ошейника с иглой в горле почему-то тоже. Он оперся на лапы, чтобы подняться, и тихонько зашипел: в правой подмышке что-то отозвалось резкой мгновенной болью. Вывернув шею и скосив глаз, ему удалось рассмотреть крошечную ранку, из которой сочилась темная пурпурная жидкость, – там, откуда обезьяна вырвала у него синеватую чешуйку. Эштон хотел дотронуться до нее, но прежде чем он успел поднять руку, челюсти у него разжались и из пасти вывалился длинный раздвоенный язык. Мягкие присоски на концах языка уткнулись в ранку, и по желобу посредине потекла клейкая зеленоватая слюна. Эштона затошнило от этого зрелища, но, как только слюна достигла поврежденного места, боль сразу же прекратилась.

Это был первобытный инстинкт исцеления – совершенно чуждый ему, но вполне естественный для его странного тела. На всякий случай Эштон еще немного посидел, чувствуя себя нелепо и капая на подстилку зеленой слюной, а потом осторожно отклеил язык от ранки.

Знакомый холод в затылке заставил его поднять голову. Пронзительные голубые глаза внимательно смотрели на него сквозь решетку.

– Где я? – хрипло спросил Эштон.

Эхо гулко защелкало, отскакивая от стен. Фиолетовая рептилия, свернувшаяся в клетке наискосок, дернула хвостом, не открывая глаз. Старичок прислонил свою швабру к решетке и отклонился назад, разминая затекшую поясницу.

– Ты всё время задаешь вопросы, на которые знаешь ответ, – обиженно проворчал он. – Как насчет того, чтобы узнать что-нибудь новое?

– Что, например?

Эштон попробовал закатить глаза и обнаружил, что может посмотреть назад, не поворачивая головы. Смотреть там, правда, было абсолютно не на что.

– Если я скажу, это уже не будет для тебя новым, – назидательно произнес старичок.

Эштон с трудом подавил невесть откуда поднявшееся желание сомкнуть челюсти на мягком морщинистом горле и представил себя на работе – в мягком кресле с ортопедической поддержкой спины, напротив очень упрямого пациента.

– Хорошо, – сказал он, стараясь не отвлекаться на щелчки и хрипы, которые эхо разносило по коридору. – Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю. Пожалуйста.

– Что, например? – старичок наклонил голову набок и язвительно улыбнулся.

Эштон задержал дыхание и медленно досчитал до пяти.

– Как вы здесь оказались? – он хотел произнести это ровным голосом, но в рассыпавшихся вокруг щелчках и хрипах слышалось явственное раздражение.

Фиолетовая рептилия в клетке наискосок вскинула морду и блеснула на Эштона желто-зеленым глазом.

– Интересный вопрос, – старичок задумчиво пожевал губами. – Строго говоря, это ты тоже знаешь. Просто не знаешь, что знаешь именно это.

– Fuck! – не сдержался Эштон. В паназиатском были свои ругательства, но в кругах интеллектуалов из обеспеченного среднего класса было модно материться на языках какого-нибудь экзотического семейного наследия.

Эхо защелкало между клетками. Фиолетовая рептилия вскарабкалась на ноги, взметнула над головой покрытый шипами хвост и, распахнув пурпурную пасть, оглушительно зарычала.

– Кевин просит тебя помолчать, – спокойно сказал старичок, легко перекрыв рычание и щелчки рептилии, многократно усиленные эхом. – Иначе ты тут всех перебудишь.

– Вы его понимаете? – с удивлением спросил Эштон, вызвав новый взрыв раздражения у «Кевина».

– Конечно, – старичок пожал плечами. – Так же, как и тебя.

– В смысле?.. – начал было Эштон и тут же остановился.

Щелчки и хрипы захлебнулись на полуслове, и он вдруг понял: то, что он всё это время принимал за эхо, было звуками, которые издавал он сам.

– Эй! – крикнул он фиолетовой рептилии, с недоверчивым ужасом слушая хриплое щелканье у себя в горле. – Как тебя… Кевин!..

Рептилия ответила громогласным щелкающим рыком и хлестнула хвостом по решетке. В соседних клетках завозились, поднимаясь на ноги, другие рептилии, и коридор наполнился оглушительной какофонией щелчков и клокочущего рычания.

– Ладно, поговорите тут без меня, – старичок быстро пошаркал по коридору, гоня перед собой одному ему видимую влагу. – Но советую успокоиться до того, как придет охрана с парализаторами.

Эштон испуганно примолк, но остальных было уже не остановить, и охрана – несколько человекообразных в нагрудных кольчугах с парализаторами и десяток обезьян с длинными толстыми копьями – пришла почти сразу.

Свернувшись на циновке и старательно притворяясь спящим, Эштон смотрел, как человекообразный подошел к беснующемуся Кевину и приказал наклонить голову. Кевин ответил коротким хриплым рычанием и щелкнул пастью. Тогда обезьяна, подошедшая с другой стороны, просунула сквозь решетку копье и ткнула его в спину. Послышался сухой треск, в воздухе запахло жженой костью, Кевин взвизгнул как ужаленный и обернулся. В тот же миг человекообразный поднял парализатор и выпустил тонкий белый луч прямо в открывшийся затылок, где между вздыбленными гребнями блестело нечто похожее на серебристую татуировку – клубок перепутанных тонких линий. Кевин неестественно выгнулся и рухнул на пол, подмяв под себя хвост.

– Это он?

Негромкий холодный голос раздался прямо над головой Эштона, и он испуганно зажмурился.

– Вроде да, – сказал другой голос со знакомым странным акцентом. – Гребни необычного цвета, я запомнил. И полосы над ушами.

– Не думала, что он выживет, – произнес первый голос, совершенно не похожий на женский.

– Я же говорил, он здоровый, – буркнул второй. – Как думаешь, его заберут в D13?

– Не знаю, – Эштон мог поклясться, что обладательница холодного мужского голоса равнодушно пожала плечами. – Он выжил, а нас не отправили на Периферию. Это всё, что меня заботит.

Рычание и хрипы, наполнявшие коридор, почти затихли, Эштон услышал удаляющиеся шаги. Приоткрыв один глаз, он увидел человекообразного в кольчуге, с рифлеными рогами, причудливо загнутыми на затылке, и приземистую обезьяну с алой кисточкой на хвосте. Они направлялись к соседней клетке, где щелкала пастью последняя перевозбужденная рептилия в ярко-синих пятнах.

Наступившая тишина еще долго не нарушалась даже случайным вздохом. Те рептилии, кому удалось избежать парализатора, свернулись клубками, изредка сверкая по сторонам желтыми или зелеными глазами. Обездвиженные медленно приходили в себя, ворочаясь и зализывая ожоги длинными раздвоенными языками.

Эштон постепенно привыкал к габаритам своего нескладного тела и уже не задевал решетку хвостом или шпорами при малейшем движении. На самом кончике морды у него обнаружилось нежное чувствительное место, а по обеим сторонам верхней челюсти – длинные щели ноздрей. Всё его тело покрывала прочная чешуя. В спокойном состоянии она переливалась красивым фиолетовым цветом, выгодно оттеняя алые шипастые гребни на руках и хвосте; у других рептилий гребни были гораздо бледнее, в диапазоне от нежно-фиолетового до зеленого. Но стоило ему разозлиться, как чешуйки на животе и руках наливались пурпуром, а от испуга чешуя шла синими пятнами и полосами, так что при одном только взгляде можно было сразу понять, что у него на уме.

Неясно было, может ли он этим как-то управлять: собственная физиология оставалась для него пока загадкой. Его тело реагировало на боль, холод, резкие звуки и ощущение опасности чужими и неизвестными ему способами, и потому Эштон скоро перестал пытаться его контролировать, а просто наблюдал. Он видел, что другие рептилии делают то же самое, и это давало неплохие результаты: постепенно они научились держать равновесие, стоя на ногах, и даже махать хвостом, не опрокидываясь при этом набок.

Раздумья Эштона прервало появление двух обезьян, которые тащили за собой небольшую клетку на колесах, до отказа набитую клекочущими полузадушенными птицами. Остановившись возле Кевина, обезьяны копьями отогнали его от решетки и, открыв окошко у самого пола, протолкнули туда трепыхавшуюся птицу.

Увидев Кевина, птица – размером с хорошую собаку – закудахтала, растопырив жалкие обрубки крыльев, и клюнула его в ногу. Кевин поджал когтистую ступню и отодвинулся; осмелевшая птица пошла на него, угрожающе клекоча. Обезьяны расхохотались и направились к клетке Эштона.

Он быстро отошел к стене, чтобы избежать копья. Обезьяны сунули ему птицу, заперли окошко и пошли дальше. Птица заклекотала; Эштон переступил с ноги на ногу и потянул носом, не зная, что с ней делать, – но тут в голову ему ударил запах горячих перьев, и тело решило за него.

Он опустился на все четыре конечности, припав к земле. Над головой просвистел хвост, и костяная пика с треском вспорола птице живот. В ту же секунду тяжелые челюсти сомкнулись вокруг мягкой кожистой шеи, что-то хрустнуло, и прямо в глотку Эштону потекла густая горячая жидкость с привкусом сырого железа. Птица сучила ногами и подергивалась в пасти, перья лезли в глаза и ноздри – чувство невыносимого отвращения пронзило Эштона, но тело жадно высасывало кровь из умирающей жертвы, стараясь не уронить ни капли, и в конце концов он сдался. Он позволил себе насытиться, но, подняв голову, встретился глазами с Кевином – морда у того была в окровавленных перьях – и отвернулся.

Едва с птицами было покончено, как коридор наполнился топотом и лязгом. В центре коридора раскрылись железные люки, из люков поползли наверх длинные толстые брёвна. Просовывая сквозь решетки металлические палки с петлями на концах, обезьяны накидывали петли на шеи и хвосты рептилий, а потом выводили их из клеток и пристегивали к бревнам по трое с каждой стороны. Меж собой брёвна были соединены цепями – Эштон, пристегнутый наискосок от Кевина, сразу же вспомнил пневмопоезд, в который любил играть Ави, рассаживая всех доступных ему детей и взрослых на полу друг за другом и восторженно вереща «У-у-у-у!».