Юлия Гладкая – Стажер магического сыска 3 (страница 18)

Роман всё-никак не мог прийти в себя, так что пришлось буквально тащить его на себе, из-за чего обратный путь сильно затянулся. Весь организм потряхивало, то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от такой бездумной траты атмана, а то может и всего вместе разом.

Почти обессиленный Глеб под локоть затащил в дом ещё полуоглушенного Романа. Вся одежда промокла насквозь, в тепле комнаты с неё валил пар. Все обитатели особняка Лазарева были в каминной, словно нетерпеливо дожидались их возвращения. Ни Апрельский, ни Мартынов, со злостью подумал про себя Глеб, конечно же и не подумали помочь ему ловить беглеца.

— Слава богу, вы живы, — сказал Порфирий, подбегая ближе. — Они все сразу разбежались, пришлось носиться тут, всех обратно созывать-собирать, угрожать. А я не пастушья собака, знаете ли!

— Я тоже рад, что вы живы, — лязгая зубами ответил Глеб. — Подайте стул кто-нибудь!

Тут же услужливо подскочил Мартынов, поставил стул посреди комнаты и Буянов посадил на него пойманного майора.

— Ну что молчите, голову повесили? — спросил Глеб. — Всё, отбегались. Теперь рассказывайте.

— Идите к черту, — угрюмо отозвался Роман, продолжая смотреть в пол.

— Сын, — послышался твердый голос старика Лазарева. — Вспомни о чувстве собственного достоинства. Рассказывай всё.

— Что? — глухо спросил майор и Глебу показалось, будто тот всхлипнул.

— Яд и шприц твои?

— Мои…

Он сказал это едва слышно, но в комнате висела такая тишина, что слова прозвучали, как удар по металлу.

— Зачем? — спросил Лазарев.

— Хотел… хотел… хотел подмешать его тебе. Или вколоть. Не знаю. Не придумал. Не решился…

— Зачем? — повторил Лазарев.

— Долги… Очень много… Проиграл в карты… А на службе почти не платят… Не знал, как выпутаться…

Роман отвечал медленно и отрывисто, словно каждое слово давалось ему с болью, раздирая горло.

— Какой позор, — прошипела Апрельская.

— Ужасный, ужасный несмываемый позор, — поддержал её муж.

— Ты мог просто прийти ко мне, — в голосе Лазарева слышалась неприкрытая горечь.

Майор нервно пожал плечами.

— Дал бы ровно столько чтобы покрыть долги? — сказал он. — А что потом? Снова возвращаться к обычной жизни? Когда я мог бы продать этот дом и до конца дней своих ни в чем себе не отказывать? Мне уже сорок лет, я устал, я просто хотел пожить для себя…

— Какой позор, какой мерзавец…. — продолжала нудеть Апрельская.

— Замолкните, — оборвал её Лазарев. — Это мой сын. И я не позволю его оскорблять в моём доме. И что бы там он не хотел сделать, его проступок — это мой проступок.

Глеб положил руку на шею майора, по сознанию будто кнутом хлестнуло чужими эмоциями. Добела раскаленный стыд, жгучий, пульсирующий, как бьющая фонтаном кровь. Отчаянье и смятенье…

— Я ничего не успел сделать, — доносился до его слуха, будто сквозь вату голос майора. — Хотел, да… Но не решился. Испугался. Когда увидел записку с угрозой, которую кто-то прислал… Даже на такую низость не нашел в себе смелости. Я не знаю, кто отравил виски. Не знаю, кто пытался убить моего отца. Не знаю, кто прислал ему эту записку. Я никого в свои планы не посвящал. Не знаю, кто и как мог узнать. И не знаю кто отравил. Клянусь, это правда.

Глеб опустил руку, чувство стыда жгло майора так сильно, что мозг обманывал, будто об него действительно можно обжечься.

— Что-то вам не помешало это попытаться убить меня, — Глеб скривился. — Тут-то вы что-то угрызений совести не испытывали, когда стреляли в лесу.

— Хотел бы убить — так первой пулей убил бы, — устало ответил майор. — Вы сами гнали меня, как дичь, я только защищался.

— Глаза бы я тебе выцарапал, — прошипел Порфирий, — защищался он!

— Какой стыд! Мерзость и подлость! — Мартынов с криками вскочил с места и начал ходить туда-сюда. — Поверить не могу, что вы могли на такое решиться! На вашем месте я бы взял пистолет с одним патроном, да…

— Прекратите, — прикрикнул на него Лазарев. — Это не вашего ума дело, господин Мартынов. Сядьте и успокойтесь.

Тот покорно опустился обратно, всем своим видом выражая клокочущее в нем негодование. Взял жену за руку, которая продолжала весь вечер изображать из себя часть интерьера, что-то сердито зашептал ей на ухо.

— Что вы скажете, Глеб Яковлевич? — спросил старик.

— Кажется, — неуверенно начал Глеб, — он говорит правду. Не чувствую в нем лжи. только стыд и раскаяние.

— Хорошо, — медленно покивал Лазарев. — Хоть это хорошо…

Он надолго погрузился в молчание, пока все остальные в комнате ждали его вердикта.

— Глеб Яковлевич, прошу, — сказал Лазарев, будто разом постарел на два десятка лет. — Сопроводите моего сына в его комнату и заприте там. Не могу его видеть. Я потом решу его дальнейшую судьбу. Если он говорит правду, значит крови на его руках нет. Если врет… Решу либо сам, либо руками правосудия.

— Крови на руках-то у него может и нет, — прошипел Порфирий в гневе топорща хвост. — Но Глеба Яковлевича убить он пытался не понарошку. Я слышал выстрелы в лесу. Не по фазанам ваш сын там стрелял.

— За это я приношу свои извинения. Надеюсь, я смогу найти слова и средства, как замолить перед ним эту вину.

— Всё в порядке, это не ваша вина всё же. Если вы хотите, я запру Романа в комнате, но там же окно, Алексей Степанович, — ответил Глеб. — Вдруг сбежит?

Майор свесив голову продолжал угрюмо молчать, будто говорят о ком-то другом, кого здесь и нет вовсе.

— Никуда он больше не сбежит, — вяло махнул ладонью старик, — совесть не позволит. Весь свой запас низости он уже истратил.

Пожав плечами, Глеб взял под локоть аморфного майора и отвел наверх. С опаской глянул на него, опасаясь, что тот сейчас снова полезет в драку, затем взял со столика ключ и запер его комнату снаружи.

Кот, сопровождавший их, как конвойный пёс, одобрительно кивнул.

— Вот пусть там и посидит. На хлебе и воде. Подумает над своим поведением. Будет знать, мерзавец.

Глеб с сомнением пожал плечами.

— Он признался только в том, что намеревался отравить отца. Но ничего, якобы, не сделал. В его эмоциях я лжи не уловил, но, будем честны, детектор лжи из меня тот ещё. Я мог и ошибиться. Но если нет? Если Роман сказал правду? Кто же тогда отравил виски?

— Поди разберись, — ответил кот. — Лжецов в Парогорске на сто лет припасено, не разгребешь.

— Это точно. Так какое ваше мнение, Порфирий Григорьевич?

Кот с сомнением покачал мохнатой головой.

— Как бы ни хотелось этого признавать, но кажется Роман Алексеевич действительно не тот, кто отравил Еремея. Убийца, возможно, ещё не пойман.

— Вынужден с вами согласиться, — с тяжким вздохом признался Глеб. — Роман Алексеевич лишь покушался стать злодеем. Но передумал. А кто-то нет. Мы всё ещё заперты в одном доме с убийцей.

— Ну ладно уж вам, горевать-то, Глеб Яковлевич, — Порфирий дружелюбно ткнулся лбом в его ногу. — Смотрите оптимистичнее. Как минимум на одного негодяя в доме стало меньше. И то хлеб.

— Когда-нибудь я перейму ваш неиссякаемый оптимизм, друг мой. Но сегодня одно фиаско за другим, — проворчал Глеб, мечтая только поскорее избавиться от ледяной промокшей одежды и проверить, можно ли в этом доме принять горячую ванну.

Он направился было уже к себе в спальню, когда Порфирий окликнул его:

— Глеб Яковлевич?

— Да?

— Где ваш собственный револьвер?

Буянов на секунду остолбенел, затем хлопнул себя ладонью по лбу и опрометью бросился в каминный зал. Обыскал каждый сантиметр пола, заглядывал под ковер, под шкафы, кресла и диваны.

Револьвер исчез.

Глава 5

Глебу можно было только поблагодарить небеса за собственную предусмотрительность, что взял с собой запасной набор одежды и не придется ходить в мокром и грязном (просить Акулину постирать и высушить его вещи он счёл откровенно неуместным). Второй приятной новостью оказалось, что в доме была-таки горячая вода, так что Глеб пролежал в ванной, пока окончательно не начал выключаться. Из последних сил он дошел до кровати и провалился в глубокий сон.

Пробуждение же вышло не из приятных — кто-то бесцеремонно лупил его мягкой лапой по затылку. Глеб с трудом разлепил глаза и увидел, что на его подушке сидит Порфирий.

— Хватит дрыхнуть, вставайте уже, — сказал он. — Дел невпроворот, а вы тут разлеглись. Тоже мне, Илья Муромец, тридцать третий год не встаете.