Юлия Герштейн – Каждый охотник (страница 8)

Где-то тоже заскрипела и хлопнула дверь, будто призрак в старом замке цепями поворочал; может быть, это охранник? Пожалуйста, Господи, пусть это будет охранник, хотя понятно же: если бы он здесь был, то проверил бы ее пропуск еще на входе, да?

Майка с опаской выглянула в холл, вжала голову в плечи и, как испуганный страус, поскакала на второй этаж. После тренировки ей еще не встретился ни один охранник.

Держась за рейки узкого балкончика почти под потолком, она толкнула обитую медным листом дверь с круглым занавешенным окошком посередине и вошла в раздевалку.

Раздевалка была пустой и освещалась одной помигивающей лампой. Несколько длинных рядов шкафчиков шли от двери до тусклого окна. Из открытой душевой парило и лился теплый желтый свет, вода с успокаивающим шипением падала на плиточный пол, и было слышно, как там кто-то плещется – Агата!

Майка сразу увидела ее зеленую адидасовскую сумку на одной из лавок перед шкафчиками, значит, рыжая красотка размышляла схожим образом: она тоже не хотела пересекаться ни с блондинкой, ни с Кошкой и пришла сюда. Майка опустила свою сумку со спортивным снаряжением на лавку и сняла слинг. Чем дольше она вот так вот стояла, растрепанная, грязная, жалкая, слушая, как плещется в душевой Агата, тем глупее себя чувствовала, потому что с каждой секундой оцепенение, странное оцепенение улетучивалось, а на смену ему приходило тепло.

Ну неужели все, что произошло на корте, нельзя объяснить рационально? Наверняка же можно. А ее, Майку, просто атаковал очередной приступ психоза на фоне поехавшей с горя крыши, и если она позволит себе поверить в то, что это были вороны, которые умеют превращаться в людей, то потом ей в голову, не дай бог, придет, что в мире есть магия; а раз в мире есть магия, значит, возможны и чудеса, а раз возможны чудеса, то, может быть, и папа с мамой просто-напросто заблудились где-то между уроборосными измерениями и ждут, что она их найдет, увидит, услышит – здесь, на этой земле…

От одной мысли о возможности снова встретиться с родителями, попытаться их спасти, поглядеть на них хотя бы одним глазком Майка покачнулась, как на автомате сбросила с себя мокрую заляпанную теннисную форму, вытащила из сумки резиновые курортные шлепанцы, видавшие виды, обернулась полотенцем и зашла в душевую.

Едва к ней вернулись эти старые знакомые мысли, внутри, как всегда, проснулась боль, много боли и страшная тяга дотронуться, и удержать, и не отпускать то, чего давно не было. Но вместо этого, как бетонная плита, сброшенная строительным краном, на сердце обрушилась покинутость, страшная покинутость.

Дышать было тяжело, и голова кружилась от недостатка кислорода. Вот поэтому, как говорила психолог, нельзя надеяться, нельзя ждать, нельзя искать знаки и верить в магию, нужно просто жить так, будто они никогда не встретятся.

Никогда не встретятся.

Никогда.

Ни…

Стоя под струями воды, со своими длинными медно-рыжими волосами, идеальной формы ногами и высокой грудью, Агата в своей роденовской наготе казалась еще красивее, чем в одежде, и, как ни странно, именно легкий укол зависти помог Майке отвлечься от тяжелых мыслей.

– Майя! Наконец-то! Ты видела это? В небе? – Рыжая провела рукой по лицу, пытаясь разглядеть Майку за струйками воды, набегающими на глаза. – Я уже начала волноваться, что вперед тебя ушла. Стою и вот думаю: надо, наверное, было завойсить тебе сообщение. Где ты ходила? Прости, что я без тебя убежала… но меня эти вороны напугали, ты видела этих ворон? Кошмар какой-то, ты видела?..

– Ты уверена, что там были вороны?

– Так, стоп! То есть? Ты мне щас, типа, говоришь, что не видела черные плащи в воздухе? Ты сегодня без шампуня? – Агата выключила свой душ и поставила на перегородку между душевыми черную бутылочку с шампунем. – Можешь мой вон взять, у меня все равно много осталось. Да не стесняйся ты, бери, не стесняйся, я все равно скоро поеду закупаться… не стесняйся!

– Я не стесняюсь.

– Так, еще раз. Я думаю, мы видели как раз то, о чем все так много говорят в подкастах и на ютубе. Всякое там смешение измерений и пространств, понимаешь? Ну, как в Европе и Америке… Вопрос только в том, в каком измерении люди спокойненько берут и превращаются в ворон и обратно.

– Прости, слушай, ты же уже ополоснулась или так и будешь стоять голой? – перебила Майка. Она сбросила с себя полотенце и включила душ, сердцем и душой ощущая под взглядом рыжей всю неухоженность и некрасивость своего тела.

Та, кажется, не сразу сообразила, о чем ее спрашивают, а когда поняла, запнулась на полуслове и залилась краской:

– Ой, да, сорян!

– И… ты не могла бы отвернуться, пожалуйста?

– Да, прости! Конечно.

– Мне кажется, не было там никаких людей-ворон, Агат. Ну сама подумай, ну как такое возможно-то? Черные фигуры в плащах – это какая-нибудь там тень, ну или еще что-то в этом роде. Там же был дождь, сложно что-то конкретно разглядеть, легко всякий бред себе нафантазировать.

Удостоверившись, что Агата затянула пояс на своем шикарном махровом халате и повернулась лицом к выходу из душевой, Майка открыла бутылочку черного цвета, вдохнула кокосовый аромат и намылила шампунем голову. Пена затекала ей в уши, щипала глаза, попадала в нос, и, чувствуя, как тупая боль в груди постепенно сходит на нет – в комфорте, в тепле, в компании другого человека, Майка смыла пену, выключила душ и попыталась отряхнуться, разбрызгивая вокруг себя капли, как мокрая собака. Густой, расслабляющий пар душевой делал случившееся на корте почти нереальным. А страх, липкий, жгучий, отрывавший своим черным жующим ртом от тебя куски сердца в горящем самолете, несомненно, оставил след, но на земле совершенно ушел.

– Я думаю, что мы видели то, что видели, Май. У меня навигатор постоянно сегодня сбивался. – Агата обернулась и снова быстро отвернулась. – Конечно, в последнее время он всегда странно себя ведет, но просто сегодня… мне, знаешь, вроде как показалось, что добавился еще один переулок в маршруте, какой-то там криповый Селедочный тракт! Селедочный! Я, честно, даже не думала, что такой есть в Москве, ты слышала про такой? И там название на навигаторе было нерусское – то ли датское, то ли шведское, то ли голландское, это я перевела просто.

«Ах, ну да, конечно, – с неприятным чувством вспомнила Майка, вытирая волосы полотенцем и не особенно волнуясь о том, что очередной вопрос Агаты останется без ответа, – у нее же черный Range Rover Evoque, и она никогда не ездит на метро.

– Я обычно на метро езжу! – Майка повернулась к Агате, когда та тоже как бы случайно повернулась.

– Прости, не смотрю, не смотрю! Сегодня в метро все было норм?

– Сегодня в метро все было норм, а вот автобус вел очень странный водитель, с такими желтыми потекшими глазами. Можешь повернуться.

Пар потихонечку рассеивался, и под взглядом Агаты Майка как можно скорее поспешила укутаться в полотенце, надеясь, что та не успеет во всех подробностях рассмотреть ее тело.

– С потекшими глазами – это, типа, как? Я, наоборот, слышала, что в метро жесть что творится, разные города и страны, иностранцы, сущности какие-то лезут из тоннелей – говорят, полиция и спецслужбы только и успевают отбиваться! Как в той книге про метро! Или у Харуки Мураками! Помнишь «Страну Чудес без тормозов» Мураками? Там, где про два измерения?

– Да нет, в метро все как раз как обычно было сегодня, никакого второго измерения, – сказала Майка, которая не читала ни одну из перечисленных Агатой книг, – если бы ты ездила на нем, как все обычные люди, не стала бы всякие глупости говорить!

Она и сама не знала, зачем так настаивает на своей лжи, ведь ей так хотелось рассказать о Самбо! Ну и что, что рыжая – самый неподходящий для этого человек во Вселенной? Ведь совершенно очевидно, что даже если сон, который ей приснился с утра в метро, действительно просто сон, он очень точно передает содержание всех городских легенд и стоит того, чтобы поделиться им. Тем более что внезапно у Татьяны Олегович на ноге обнаружился точно такой же рисунок, как у татуированного, а значит, сон был с какой-то магической, странной примесью и все события могут быть связаны. Да, ей очень хотелось этим поделиться, и поверить в магию, и начать связывать одну ниточку с другой, и продолжить поиск родителей. Но она знала, что если даст себе волю, то уже никакой психолог на свете не сможет вернуть ее назад. С каждым разом откат из безумия в реальность давался ей все сложнее, а главное, все сложнее становилось себе объяснять, зачем возвращаться. Потому что едва они заговорили о метро, память атаковала Майку воспоминаниями: о лампах, мигающих под потолком качающегося вагона, о размытом отражении широкой спины в черных, слегка заиндевевших стеклах; о невразумительном бормотании машиниста из динамиков и звуке ее собственного имени, звучащего на этом фоне колоколом. О книжке Сартра и о книжке Кинга, о взгляде темных карих глаз и фалангах в ссадинах, оставленных зубами бог знает кого, бог знает где, фалангах в опояске тату и грязного лейкопластыря, о глубоком низком голосе, а главное – о доброте, об этой странненькой доброте, перетекающей из души в душу, вызывающей такую тягу ко всему этому, такое нездоровое чувство собственничества и одновременно раздражения, словно фитиль ее сердца подпалили и теперь он горел ярким пламенем.