Юлия Герштейн – Каждый охотник (страница 7)

Прогремел гром. Негодяй будто знал, когда добавить драматизма, и Майка, чувствуя, что ее сердце бьется все быстрее, взглянула за сетку.

Она бы, конечно, усомнилась в своем странном виде́нии, начала проводить границу между тем, что было, а чего не было – если бы не ее порушенная нервная система, если бы не весь этот длинный-предлинный день со знаками, снами и недосказанностями, если бы хоть одна птица, безмолвно зависшая в небе, издала какой-то звук и если бы Агата не смотрела в небо так же завороженно и пристально, как она сама.

Но над кортом царила тишина, и только дождевая вода бурлила в водостоках стадиона, находившегося где-то под кортами. Майка смахнула со лба мокрые пряди волос, которые стали почти черными, и снова взглянула на Агату. С дрожащим от холода подбородком, такая же с ног до головы мокрая, она переводила внимательный и изумленный взгляд своих прозрачных голубых глаз с неба на лавку с ребятами и потом снова на небо. Футболка в крапинку облепила плечи, словно мокрыми пальцами, короткая юбка задралась почти до линии бикини, но, возможно, впервые в жизни Агата не замечала ни холода, ни неряшливости своего наряда.

Почти одновременно они переглянулись. Интересно, рыжая тоже подумала об этом? На какую-то долю секунды в голове Майки промелькнула жутковатая мысль, будто и Глебас, и Ко, и Борька неживые – так неподвижно они стояли, замерев, словно люди со старых фотографий из бабушкиного альбома, и поблескивали тускло подсвеченными циферблатами часов – люди, захваченные врасплох человеком с камерой. Должно быть, он тоже давно умер, этот человек, который снимал, все они умерли, и от их жизней остался лишь окрашенный в сепию, случайный, ничего не значащий кадр.

Майка медленно, очень медленно закрыла глаза и открыла их снова, мокрые ресницы коснулись нижнего века. Что-то здесь не так, давай же, думай…

– Играйте! – каким-то новым, непривычным голосом приказала Татьяна Олегович, и от того, какое расчетливое и холодное выражение появилось на ее лице, Майка вздрогнула. Так вот откуда ее паника.

Нет, это была не блондинка, блондинка никогда бы не позволила своим ученикам играть под страшным ливнем, не стала бы смотреть на них так, разговаривать с ними так, будто они просто функция, а не люди. Вот только она стала, а вместе с ней в холодных и равнодушных зрителей превратились Кошка с Глебасом и Борька – даже вечный весельчак Борька. Все они смотрели на корт с отвлеченным любопытством и вроде бы были собой, но на самом деле – нет. Татьяна Олегович крикнула:

– Сейчас нельзя останавливаться! Играйте!

Звуковая волна ее голоса словно прошла через плотное, пуленепробиваемое стекло, прежде чем дошла до Майки. Ах, если бы только блондинка снова стала веселой и доброй и запустила бы в нее тем мощным шаром из счастья, что и утром! Они, скорее всего, захотят перетащить тебя на свою сторону. Будут рассказывать, что есть некая легенда. Будут запутывать. А ты не верь. Ведь на самом деле все очень просто, Волчок. Все очень просто.

Кошка и Глебас с Борькой оставались неподвижными и теперь изучали свои запястья с какими-то похожими, зачарованными лицами. Или не запястья? Холодная футболка, прилипшая к груди, показалась Майке куском льда, и она приложила руку к горлу, стараясь восстановить дыхание и вернуть себе ясность мыслей. Да нет же, нет, все они, как зачарованные, смотрели не на запястья, не просто на запястья, а на совершенно одинаковые тускло подсвеченные часы с сумасшедшими разноцветными стрелками.

И только Агата, все такая же напуганная, не могла оторвать глаз от парящих в туманном дождливом воздухе черных фигур, так похожих на ворон.

Подходить к ним теперь было страшно, очень страшно, но, игнорируя чувство страха, замерев душой и сердцем, как бы наблюдая за собой со стороны, Майка позволила внутреннему голосу руководить собой и теперь медленно шла прямо к судейской вышке за сумкой.

В сумке со спортивным снаряжением был ключ от ящичка, а в нем лежал слинг с кошельком, проездным, мобильным и коричневая кофта, подаренная мамой, и мысль об этой кофте придавала Майке решимости.

Странное дело, но в эту минуту ей в голову лезли совершенно не относящиеся к делу мысли. Так, например, ее занимал вопрос, когда же в последний раз красили судейскую вышку, которая раньше была белого цвета, а сейчас казалась такой безнадежно старой и облупленной. Или вот, скажем, что там с плотностью слежавшейся на дожде глины? Глина на корте была вязкой, как густая свернувшаяся кровь.

Ни Глебас, ни Кошка, ни Борька с Татьяной Олегович не пошевелились, когда Майка, дрожа всем телом, подошла к ним почти вплотную, но она буквально кожей чувствовала, как от них фонит.

Вблизи они показались ей чуть более живыми, и Майка даже подумала, что у нее просто разыгралось воображение. Вот-вот кто-нибудь из них что-то скажет, отпустит шуточку, ляпнет глупость, они вместе рассмеются, и все снова станет как прежде.

Но иллюзия не желала рассеиваться, через мокрую футболку прямо в живот и грудь задувал холодный ветер, и все они продолжали молчать.

– Я замерзла, – сказала Майка и подняла сумку, загорелое облупившееся на солнце плечо под мокрым ремнем казалось теплым и живым. – Я ухожу.

Ремень все никак не хотел держаться в выемке между ключицей и мышцей, поднимающей лопатку, и постоянно соскальзывал.

– Что тут у вас происходит? – Агата подошла к ним с другой половины корта и потянулась за своей зеленой теннисной сумкой. – Ребят, что с вами? Вы чего?

Она не изменилась, она не походила на старую фотографию, не молчала с жутким отсутствующим выражением лица, нет, она вела себя как обычно, в своей привычной манере. Майка скосила глаза на ее запястье. А еще на ней не было часов, как у ребят, и хотя Майке не хотелось принимать от этой рыжей штучки никакую помощь, она почувствовала облегчение.

В отличие от остальных, это все еще была Агата Пажмантер, капризная, своенравная, но та самая, что и раньше. Правда, в какой-то момент она тоже странно покачнулась на пятках – может быть, что-то промелькнуло в глубине голубых глаз Агаты, а может быть, так сработала интуиция самой Майки, но ей вдруг показалось, что, несмотря на то, как же все-таки здорово держалась рыжая, чтобы уйти с корта, ей тоже требуется поддержка. И еще какая. Тогда Майка машинально поправила соскальзывающий ремень спортивной сумки, незаметно взяла рыжую за руку, и, чувствуя плечо Агаты рядом со своим, спешно направилась к калитке.

Калитка захлопнулась за ними, будто герметичная дверь, с резким звуком, отделяя чашу корта с воронами и морским запахом от всего остального мира. Когда они уже отошли на несколько шагов и Майка, набравшись храбрости, все-таки оглянулась, ее обожгло холодом, потому что блондинка и ее ученики все так же стояли на одном месте, словно восковые фигуры, застывшие под действием какой-то магии, но головы их теперь были повернуты в другую сторону – в сторону девочек.

Машинально поправив соскальзывающую сумку, подумав, что это, наверное, психика включила компенсаторный механизм и, следуя своей чудной логике, просто-напросто прислала ей в помощь тик, Майка резко отвернулась от корта, как ребенок, увидевший что-то, что видеть ему было нельзя, но пойманный за этим занятием, и поспешила вслед за Агатой. Та почти бегом направлялась в сторону ФОКа. Ток. Где-то за их спинами, на часах у ребят красная стрелка все еще ходила по кругу, как сумасшедшая. Тик-ток.

Глава 5. Самый неподходящий человек во Вселенной

Ее всегда завораживало и манило пустое, отдающее эхом воскресное утро в ФОКе. Если кто-то и приходил тренироваться, это лишь сильнее оттеняло пустоту здешних коридоров, помещений и сердец охранников. Вот только сегодня умиротворяющее одиночество и пустота, к которым Майка обычно стремилась в течение недели, показались ей как бы отдающими гнильцой.

Ей хотелось услышать будничный топот ног пробегающей в раздевалку женской волейбольной сборной, веселый хохот школьников, которые занимались здесь футболом по вторникам и четвергам, ритмичный отскок теннисного мяча от деревянных полов закрытого корта, стук дверей в кафе, стук дверей холодильника с напитками. И поэтому, войдя в пустую женскую раздевалку со спортивной сумкой на плече, Майка едва сдержалась, чтобы не нарушить тишину – ватную, повисшую в воздухе, как ядовитый газ, – и не прокричать во все легкие имя Агаты.

Но кричать было нельзя, это казалось опасным, неизвестно, кого в этот странный, длинный-предлинный день мог привлечь шум. Она найдет рыжую и так, потому что та, скорее всего, просто переместилась на второй этаж в более укромную раздевалку, где вероятность быть найденной снижалась, хотя, чего уж там, все равно существовала. Все равно существовала.

От этой мысли Майке стало неуютно, и она поежилась. Она буквально кожей чувствовала, как увеличилось расстояние между ней и кортами, и тем не менее тонкая энергетическая нитка, протянутая блондинкой после того, как она пульнула в Майку мячом, хоть и натянулась, никуда не исчезла.

Быстро достав из стального шкафчика слинг, напоминающий по форме и цвету перезрелый банан, Майка щелкнула его застежками, проверила содержимое, в первую очередь убедилась, что на месте мамина кофта, перекинула ремешок через плечо, посмотрела, не осталось ли чего в шкафчике, и хлопнула дверцей, произведя такой страшный бах, что он разнесся на весь ФОК.