Юлия Гендина – Я ж не только мать. Дарить любовь, не изменяя себе (страница 32)

Этот жизненный урок дал мне четкую логическую цепочку – я научилась прогнозировать последствия своих поступков. Алкоголь перестал быть для меня непременным атрибутом для хорошего времяпрепровождения с друзьями с неизвестными последствиями. Теперь я точно понимала, что будет, если я выпью тот или иной напиток, с какой едой его следует сочетать, чтобы избежать неприятных последствий, а главное – как много мне можно его выпить. Я сама удивилась, как уверенно я стала себя чувствовать в компаниях, как легко, оказывается, можно отказаться от сладкого ненавистного мне ликера, просто объяснив, что мне от него немедленно становится плохо.

Получается, что мне, подростку, очень бы помогли четкие инструкции от родителей по питью: буквально чуть ли не готовые сценарии. Вот выпьешь на голодный желудок вот этот напиток, будет кружиться голова, но в целом обойдется без последствий, а вот это полегче, но лучше не больше бокала, потому что потом нужно срочно поесть, а к крепкому алкоголю лучше тщательно подготовиться и никогда, слышишь, никогда не заедай красное вино креветками. Неужто рассказывая про кальвадос и херес, папа предполагал, что именно это я и буду распивать со своими друзьями, закусывая виноградом? Или папа просто хотел, чтобы я знала, что такое хороший алкоголь, а к плохому нечего было и готовиться? Так или иначе я получила тот опыт, который могла получить, и очень благодарна за него. Что было бы, если бы родители меня пугали алкоголем, рассказывали про его вред и последствия? Думаю, что это не остановило бы меня и не уберегло от дегустаций в дружеских компаниях.

Пережитое на выпускном отвратило меня на всю жизнь от любых экспериментов со своим организмом. Но более всего на меня подействовала трагическая история одного моего приятеля. Мы жили в одном доме, он был старше меня на три года. Очень красивый мальчик, звезда – его снимали в «Ералаше», представляете? Думаю, что я была в него влюблена. Я называю его приятелем, но знакомы мы были шапочно – здоровались в лифте и на улице, перекидывались парой слов. Однажды он позвал меня прогуляться вечером – я, конечно, подскочила от радости. Он был весел и бодр, хотя обычно выглядел уставшим и грустным. Мы шли по улице, это была уже поздняя весна, он без умолку рассказывал мне про музыку, своих любимых исполнителей, удивлялся, что я не слушаю их, вдруг решил отдать мне даже свой модный плеер, чтобы я уже этим вечером насладилась его любимыми треками. Потом он как-то сник, вспомнив, что плеера у него уже нет, кому-то он его отдал. Но ничего, говорит, я все равно отдам тебе все кассеты. И вот мы заходим к нему домой за кассетами, а навстречу нам выходит его мама. Меня тогда очень поразили ее уставшие глаза и вообще поникшее какое-то состояние – она будто ни жива ни мертва была. Молодая еще женщина была немного прозрачна от своего горя. Я переминалась с ноги на ногу в прихожей, ожидая, пока друг вынесет мне кассеты, и вдруг ощутила что-то странное в этой квартире. Она была почти пустая – так обычно выглядят дома почти съехавших людей. Интересно, думаю, живут люди. После той нашей встречи мы больше не виделись. А потом я узнала, что приятель мой уже несколько лет употреблял тяжелые наркотики, продал почти все, что было в доме, несколько раз лечился, но безуспешно. В девятнадцать лет он умер. История этого парня абсолютно все во мне перевернула. Так нелепо отдать свою жизнь – свою красивую, уже успешную, такую интересную жизнь. Отдать без права на восстановление, без возможности все исправить.

Не знаю, в курсе ли родители про всю эту историю. Вроде бы мама переживала, что я дружу с этим несчастным парнем – наверное, волновалась, что он меня втянет в неприятности. Но никогда мы с родителями не садились и не говорили о вреде алкоголя или чего-то другого. Они пытались мне передать свой опыт, как могли. Не было прямых запретов – был хороший их пример и плохой пример моих друзей.

Кстати, еще про ограничения: мне никогда не запрещали стричь волосы. Ну знаете, это вечное родительское: «не надо, не стригись, ты же девочка, а у девочки должны быть длинные волосы». Мама всегда была за практичность – в какой-то момент ей надоело заплетать мне косички, и мне сделали каре. Всем было отлично и удобно. Когда лет в четырнадцать мне захотелось экспериментов с прической, никто не стоял у меня на пути. Даже наоборот – папа отвел меня в парикмахерскую, где меня подстригли, как я хотела: очень коротко, почти под мальчика. Я была очень довольна своей решимостью и ощущением абсолютной свободы. Правда, я быстро пожалела об этой своей решимости – в школе я стала слишком заметна, на меня оборачивались, кто-то удивленно смотрел мне вслед. Такая «популярность» мне быстро надоела, стала мешать – я поняла, что испытываю от своей свободы скорее дискомфорт. Это, правда, мне не помешало впоследствии покрасить волосы сразу в шесть цветов – мама сначала восхитилась, а потом, правда, заметила, что краска начнет смываться и будет не очень красиво.

В шестнадцать лет я впервые оказалась одна за границей – родители отправили меня на несколько недель учить английский язык. Это было опьяняюще и одновременно ответственно: с одной стороны, я могу делать буквально все, что хочу, а с другой – родители мне доверяют, поэтому я должна держать себя в руках. В итоге я, конечно, повела себя очень глупо: почти все данные мне карманные деньги я потратила в первом же магазине, где купила себе довольно странную одежду, а на оставшиеся фунты я проколола себе пупок. Да, пошла и сделала то, о чем так давно мечтала. Возвращаясь домой, я даже не подумала о том, что не стоит сразу шокировать родителей моей сережкой в пупке: напялила короткий топик и с гордо поднятой головой вышла к маме с папой из аэропорта. «Ты бы еще себе в **** обруч вставила», – проговорил негромко папа и был таков. В смысле, ни разу мы к этой теме больше не возвращались. Мне даже как-то обидно стало.

Наверное, в голове у родителей была какая-то линия, за которую они бы меня не пустили. Думаю, они бы не пошли меня сопровождать в тату-салон и не хотели бы, чтобы я сделала у них на глазах татуировку. Или вдруг начала бы прокалывать себе все возможные части тела. Все же у меня было понимание, что украшение себя не должно стать чересчур видимым, не должно заслонить меня саму. Но мне дали свободу выбора – пусть и в определенных рамках, которые я так и не нарушила. Мне дали возможность попробовать свободу на вкус еще в детстве, не дожидаясь, пока «вырвешься из оков родительской свободы». Будто они позволили мне самовыражаться под их присмотром, такое вождение с КАСКО, знаете? Ты вроде и свободен делать все, что захочется, но при этом застрахован. Так что получилось, что к осознанному возрасту я подошла без привкуса «запретного плода», без желания вот теперь-то уж оторваться по полной. И это, мне кажется, заслуга моих родителей абсолютная.

«А вдруг мой мальчик уже курит?»

Одно из самых ужасных воспоминаний моего материнства – утренние поездки в школу. Прошло уже десять лет, а я до сих пор поминутно помню наше утреннее расписание. Подъем в 06:40 утра, быстрый завтрак, сборы, и вот в 07:40 мы выходим на улицу. Вспоминается, конечно, самый ужасный период – примерно конец ноября. Мы плетемся, сонные, до метро, шлепая по слякоти и уворачиваясь от брызг летящих по дороге машин. На улице темно, хотя нет, еще светят фонари. Но когда мы доходим до метро, фонари вдруг гаснут – официально кончилась московская ночь и наступило утро. В метро мы развлекаемся как можем – самое большое везение – попасть в старый вагон метро с очень мягкими сиденьями и фонариками под потолком. Такие вагоны сейчас уже, кажется, не ходят. Чтобы не сойти с ума, я пыталась все время говорить с детьми о чем-то. Например, об алкоголе. Ага, довольно странная тема для утреннего разговора по пути в школу. Но что поделать, очень хотелось поболтать о чем-то отстраненном. Так вот, помню, как вдруг начала им говорить, что когда они решат что-нибудь выпить, то пусть обязательно закусывают чем-то вкусным, а не чипсами, например. Интересно, помнят ли дети эти наши разговоры?

Я вообще люблю вести себя как страус – только я не зарываю голову в песок, а просто сильно зажмуриваюсь, чтобы открыть глаза, а проблемы уже бы не было. Но почему-то в вопросах вредных привычек у меня никогда не было никаких сомнений, что мои дети будут и пить, и курить. Вопрос только во времени. И мне хотелось правильно их подготовить к этому.

Видимо, осознавая, что сама не идеальна, я понимала, что не могу требовать идеального поведения от детей. Пила я всегда очень редко, а курила немало. Я вернулась к этой привычке почти сразу после кормления. Скажу даже больше – пора уже себе в этом признаться, – я свернула Гришино грудное кормление именно из-за желания вернуть себе сигареты и прежнюю свободную жизнь без ограничений.

И я, и муж не только курили при детях – мы курили дома. На кухне, в спальне. Разве что не в детской. Все доводы про пассивное курение мы не принимали – не спорили, не предлагали аргументов, кажется, мы просто не хотели об этом думать. Помню, как папа единственный раз в моей жизни не выдержал и начал мне выговаривать по этому поводу: мол, как же я не понимаю, что, обкуривая детей, делаю их такими же курящими людьми. Я в ответ заявила, что уже взрослый человек и не нуждаюсь в его наставлениях. Дура. Абсолютное помутнение рассудка было.