Юлия Гендина – Я ж не только мать. Дарить любовь, не изменяя себе (страница 34)
А еще Ирка очень хотела проколоть себе уши и носить красивые мамины сережки. Но на этот счет у родителей была возрастная отметка – вот вырастешь, тогда и проколешь уши, а пока не нужно тебе это все. Когда наступит этот славный момент, отдельно не оговаривалось. Что сделала Ирка? Договорилась с нашей подружкой Машкой, которая прямо во дворе, на детсадовской площадке, проколола ей уши какой-то огромной иглой. Хорошо хоть водкой промокнула. Болело это все, загноилось, потом прошло – Ирка была счастлива. Правда, все время приходилось шифроваться: дома она сережки снимала, а надевала уже в лифте, когда отправлялась в школу.
Мы встретились с Иркой случайно, спустя пять лет после выпуска из школы – я ее не сразу узнала. Это была веселая, я бы сказала, дерзкая девчонка с озорной короткой стрижкой. А еще с пирсингом в носу и татуировкой на запястье. Ого, говорю, а где же твои косы? «Отрезала их сразу же после поступления в университет, да здравствует свобода!» – рассказала подружка, и стало понятно, что я просто не вижу всех проявлений свободы на ее теле. Казалось, что Ирка теперь хочет наверстать упущенное, попробовать на себе все, что только можно – и что она могла бы попробовать и раньше, если бы родители позволили.
Уже став матерью, я часто вспоминала Ирку с этой ее стрижкой и пирсингом – меня пугала это пружина, которая немедленно выстрелила, как только родительское давление ослабло. А еще я все время вспоминала Машку с ее страшной иглой во дворе – ведь всегда найдется такая Машка, которая «поможет» моему ребенку исполнить мечту?
Во втором классе Гришка захотел покрасить волосы. Креативно так покрасить, радикально, в несколько цветов. Каким, спрашиваем, ты хочешь быть? Ярким, говорит. Хочу красный, синий, зеленый цвета. Было понятно, что смотреться такая прическа будет довольно химической, не говоря уже о повреждении волос. Какой у нас, у родителей, был выбор? Мы могли объяснить, что это будет некрасиво, что краска быстро начнет смываться и волосы примут непередаваемый серо-буро-зеленый окрас, что такая краска вредит волосам, они станут сухими и ломкими – да и вообще в школе будут недовольны таким вызывающим видом. Все это тебе нужно? А теперь представьте восьмилетнего ребенка, который на все эти аргументы ответит: «Да, вы правы, зачем мне на все это идти, не стоит оно того, не хочу я больше красить волосы». Ага, как же. Мы решили дать ему возможность попробовать и ощутить на себе, что из всего этого выйдет.
Покрасили Гришку отлично, он был в восторге, у нас рябило в глазах – в общем, все были счастливы. А через неделю наш креативный сын начал жаловаться, что надоели ему все своими вопросами, что устал объяснять, зачем так покрасился – устал Гришка от популярности своей. Это было неожиданно для нас – так быстро и не очень задорого нам удалось объяснить ему простую истину: привлечь к себе внимание не сложно, но лучше это делать самим собой, своими личными качествами, а не внешним видом. Еще через неделю нас вызвали в школу, чтобы обсудить внешний вид ребенка. Я струсила и не пошла, разговаривать пошел муж. Дискуссия получилась короткой и тезисной: да, у школы правила, но ребенок имеет право на самовыражение, и мы всегда на его стороне. Еще через неделю Гришка пришел к нам со словами «С меня хватит» и был таков – в смысле, отвели мы его в парикмахерскую и всю цветную красоту состригли. Но, кстати, продемонстрировали ему наглядно еще кое-что важное: мы всегда на его стороне и будем отстаивать его интересы.
С тех пор вопросов по поводу экспериментов со своей внешностью не было. Хотя вот недавно семнадцатилетний Мишка – с темного цвета волосами с легким рыжим оттенком – заявил, что хотел бы все-таки стать белокурым. О, это моя любимая и на себе не раз опробованная тема: как мечта темноволосых красавиц и красавцев стать белокурыми быстро разбивается о непрофессиональные руки, которые красят их головы в изумительный яичный оттенок. Рассказываю все это Мишке и вижу в его глазах тот самый озорной огонек, который был у меня самой в его возрасте. Яичный оттенок? Ну и что, я хочу попробовать. Сожгут волосы? Ну и что, заново отрастут. Я хочу попробовать это на себе – вот о чем мне сразу сказали его глаза. В голове эти мечты сразу обрели форму цифр: сначала осветлить, потом, возможно, еще раз осветлить, потом затонировать – никак не меньше десяти тысяч рублей. Через неделю уже покажутся его темные корни, через две недели он все это сострижет. Готова ли я выбросить десять тысяч рублей, чтобы дать своему сыну возможность попробовать? Да, готова, и больше всего для того, чтобы он не решился на такие эксперименты лет так в тридцать пять. Пусть лучше в семнадцать лет походит яичным красавцем, чем в тридцать пять, будучи уже взрослым дядькой, он вдруг решит попробовать на себе ярко-синий цвет. Хотя…
Но где находится грань, за которую заходить в своих попытках дать ребенку попробовать уже не стоит? Для каждого эта полоса, безусловно, своя. Когда я рассказывала детям про свой пирсинг в пупке и папину легендарную фразу, сказанную мне в аэропорту, они смеялись и говорили, что тоже хотят себе что-нибудь проколоть. Меня это желание никогда не пугало, потому что я сразу объясняла, что для этого нужно сделать, как сам процесс будет развиваться, к чему нужно быть готовым.
Вот так примерно мог выглядеть мой диалог с детьми по поводу прокалывания уха:
– Мам, я решил, хочу дырку в ухе.
– Ок, мы найдем хороший салон, опытного мастера, чтобы не занести тебе инфекцию (тут я всегда рассказывала про Ирку с Машкой и иглу).
– А это больно?
– Да, это больно. Тебе протрут ухо спиртом, потом проколют, сразу вставят сережку, потом уши две недели нужно будет протирать, они будут болеть, возможно, будет небольшое загноение, но это не страшно. И да, потом все пройдет, но будь готов, что дырка начнет зарастать, такое бывает. Ну что, идем?
Так пока и не прокололи ничего. Хотя было бы смешно здесь услышать детей, которые бы признались, что прокололи себе кучу мест без меня и было все не так страшно. Но смысл вы поняли: моя задача – рассказать детям правду и снять флер «крутоты» с этого косметического процесса.
Обсуждение гипотетических татуировок проходило примерно в том же формате, с той лишь разницей, что они могли наблюдать все страдания воочию – и у меня, и у мужа есть татуировка. Тут у меня опять же сработал принцип «Не надо быть ханжой» – какой смысл объяснять ребенку, что татуировка – это навсегда и не надо портить свою кожу, если ты сам уже ее сделал? В этом случае самый правильный для меня путь – максимально честно показать, как на самом деле все происходит, и рассказать о последствиях. Да, настроение в течение жизни меняется, поэтому надписи лучше не делать. Да, выбор мастера очень важен, потому что плохой мастер плохо прорисует картинку, и потом придется ее переделывать и тратить деньги. Да, хорошая татуировка стоит больших денег, потому что должна быть качественная краска, иначе превратишься в дядю Ваню из тюрьмы. И да, это очень больно. Я бы не сказала, что это хороший родительский личный пример, но это отличный повод продемонстрировать на себе то, что не хотел, чтобы пробовал на себе твой ребенок.
Какая я модная и современная мама, все-то я разрешаю, да? Но вот что бы я делала, если бы дети захотели себе шрамирование сделать? Или туннели в уши вставить? И то, и то навсегда травмирует кожу. Татуировка тоже травмирует, да, но ее можно свести, а следы от шрамов уже никуда не денешь, и растянутые туннелями ушные мочки уже обратно в кучку не соберешь. А если появилось острое желание сделать татуировку на лице? В таких случаях я всегда объясняла, что мы живем в цивилизованном обществе, где есть определенные правила – если мы хотим быть внутри этого сообщества, то следует их придерживаться. Если я сделаю татуировку на лице, мне будет сложно устроиться на работу – причем обидно в этом случае, что я просто столкнусь с правилами внутреннего распорядка в компании, хотя необходимые навыки для этой работы у меня будут. То есть если я готова принести в жертву свою карьеру в угоду желанию быть ну очень особенной, то конечно. Но я что-то не готова.
А может быть, все эти детские желания – это просто блажь, проверка родителей на прочность, и не стоит на них обращать внимания? Ведь наша задача – защитить ребенка от необдуманных поступков, с нашим-то опытом мы можем это сделать. Мы же не даем ему засунуть пальцы в розетку для получения электрического опыта? Так почему же я охотно иду навстречу его желаниям, когда можно просто переждать – скорее всего, ребенок сам перегорит, и нос его останется целым, без пирсинга? Думаю, что ответ для меня был всегда один – Ирка. Не хочу, чтобы дети пустились потом во все тяжкие и не понимали, где граница. Лучше уж я дам им попробовать то, что для меня приемлемо, и объясню все последствия сразу. А там уже дело за ними. Как говорила прабабушка моего мужа – «Если что, я в этот борщ все положила», – имея в виду, что сделала все от себя зависящее, чтобы суп был наивкуснейшим. Так и я – в детей все положила.
Комментарии
Дети
Ты нам всегда говорила, что есть три важных пункта по поводу алкоголя: пить качественные напитки, закусывать и делать это в хорошей компании. Вы с папой всегда курили, это я помню. Папа до сих пор курит везде. Помню, что мы тебя допекали, чтобы ты бросила курить. И ты бросила. С папой бы такое не прокатило. Я всегда понимал, что такое алкоголь и что такое курение, к чему это приводит. Я видел, как бывает плохо папе, он постоянно кашляет, у него постоянно что-то болит – то спина, то нога. С курением наверняка это все никак не связано, но это общее состояние организма. Я видел по папе, что, начав курить в детстве, он уже ничего не может с этим сделать, даже если захочет, поэтому непонятно, зачем начинать. Поэтому я никогда не курил. Я попробовал – не получается вдыхать дым, я начинаю кашлять. Однажды я ангиной заболел после того, как под дождем попытался покурить. Так просто совпало, но у меня появилась четкая связь – покурил, и вот теперь мне очень плохо. Так я и не курю.