Юлия Гендина – Я ж не только мать. Дарить любовь, не изменяя себе (страница 27)

Я не помню, чтобы меня заставляли читать. Да я и не могу сказать, что много читала в детстве. Так чтобы летом на каникулах я все бросала, бежала в библиотеку и набирала себе двадцать пять книг – нет, не было такого. Но вся семья по папиной линии читала запоем. Бабушка, дедушка, мой папа, дядя – и художественную литературу, и техническую, любую. Специально меня носом никто не тыкал, но вся квартира была завалена книжками, они все время их обсуждали.

Никто меня не принуждал к чтению, но папа активно предлагал определенные книги – причем не в смысле «смотри, интересная книга», а более настоятельно: «Возьми и прочитай, это очень хорошо. Как не хочу? Сейчас я тебе расскажу, и тебе понравится».

Когда ты видишь, что чтение – это норма, все читают полками, кидаются друг в друга цитатами, смеются, если ты что-то напутал – ты понимаешь, что не читать просто нельзя. Или вот история – вся семья всегда бешено фанатела от Древней Греции и Древнего Рима. В детстве я все время это слушала. То есть вот празднуем чей-то день рождения, сидим едим и пьем, а они обсуждают, в каком там году какой-то римский генерал куда-то вошел. Физику любили тоже перетереть – например, виден ли будет лазер в космосе. Формулы приводят, чьи-то там труды и битый час трындят. И это казалось нормальным, а вот не читать казалось странным.

Взгляд Марка

Не произносите при психологе слово «скука». Он (она) вам все равно не поверит!

По мнению многих психологов, никакой скуки нет. Есть некое фасадное переживание. За скукой почти всегда стоит злость – на обстоятельства, на себя, но чаще на очень конкретную учительницу, мужа, ребенка…

Вот пример: десятилетний мальчик видит в окно класса весну, лужи и играющих друзей. Мальчику хочется к ним, но учительница заставляет писать диктант. Мальчику бы разозлиться, но на учительницу нельзя. Уравнивающим вектором становится скука: злиться не буду, но и работы от меня тоже не ждите.

У лени похожая природа: хочется делать одно, а заставляют делать другое. Еще есть прокрастинация, которая устроена сложнее: там невыполнение задачи – результат разнонаправленной деятельности различных систем мозга (это вообще тема больших нейробиологических исследований).

К счастью, расхожая «мудрость» о том, что «учить и лечить могут все», уходит в небытие. Чтобы процесс учебы был эффективным, нужно несколько факторов: не только компетентность учителя, заинтересованность ученика, но и особые отношения между учителем и учеником, свободные от иных контекстов. Поэтому-то родители часто не подходят на роль учителя.

Когда мне было лет шесть, мама учила меня играть на пианино. Мама моя профессиональный музыкант, концертмейстер, всю жизнь отдавшая музыкальной школе, научившая музыке тысячи детей. Каков итог? Затея полностью провалилась. Во время занятий то я, то она постоянно отвлекались на бытовые дела, выяснение отношений, еду… Да и денег я ей, разумеется, не платил. Думаю, что обучение – такой же специализированный и строго формальный процесс, как, например, медицинская операция. К нему стоит относиться с должным уважением – и не корить себя, если вдруг у вас не получается хорошо и быстро научить сына или дочь читать или считать.

История про год между поступлениями кажется мне очень счастливой. В некоторых странах есть так называемый gap year, социальная одобряемая практика, благодаря которой выпускник школы может прожить год-два свободно, попробовать себя в разных делах, пожить вдали от семьи. Все это чрезвычайно полезно для профессионального самоопределения.

Лобная доля, отвечающая за планирование будущего, формируется у подростка в тринадцать лет. Однако способность правильно понять свои желания, ожидания от профессии, трезво оценить свои способности к труду у человека возникает много позже, по моим наблюдениям – после двадцати одного года. А определиться с профессией общество предлагает в шестнадцать лет. Вероятно, по этой причине лишь тридцать шесть процентов россиян работают по специальности, полученной в вузе.

Образование в России своеобразно. Оно непременно должно быть высшее! И обязательно по «хорошей» профессии – чтобы не остаться без куска хлеба в голодный год! За соблюдением традиций зорко смотрят родители – с помощью внушаемых стыда и страха остаться не у дел. Сразу несколько моих клиентов имели собственные планы на профессию, но сначала получали образование юриста или даже врача – восемь лет жизни! – только для того, чтобы показать диплом родителям – и спокойно заняться своим делом. А если еще родители платят за обучение, отношения запутываются окончательно…

Но ведь это абсурд! В двадцать первом веке профессии молниеносно появляются и исчезают. Высшее образование вовсе не обязательно для хорошего заработка. И главное: нет ничего вреднее для психологического здоровья, чем заниматься хорошо оплачиваемым, но глубоко противным ремеслом. Поэтому детям следует объяснить вот что: профессия – источник заработка на будущую жизнь, работать по ней будет он (она), а не мама и папа, и большую часть времени жизни. И если нет твердого понимания, стать поваром или музыкантом, лучше подождать год-другой, прежде чем пойти учиться.

Про личный пример

Родители работали всегда – даже дома за ужином обсуждались какие-то проекты и дела

Мое первое детское воспоминание – папин арбузный махровый халат. Он не был в арбузах, а был в полоску, в такую зеленовато-черную вертикальную полоску. И вот я стою в детской кроватке, держусь за перила и вижу его спину, склонившуюся над печатной машинкой. Ужасно интересно было, чем он там занимается – этот мерный довольно громкий стук железных клавиш меня успокаивал. Было мне, очевидно, не больше трех лет, как я могу сейчас видеть перед глазами эту картину – непонятно. Но папа подтверждает – в то время он и правда писал свою кандидатскую диссертацию про что-то индийское, по своему основному профилю. А так громко стучал клавишами, чтобы уж точно пропечатать все буквы на несколько листов через копирку – вот жизнь была.

Или вот сижу я на даче с бабушкой и мамой, мы пожарили семечки, посыпали их немного солью, смотрим телевизор, играем с бабушкой в карты. Над столом уютно свесился абажур, в круге которого лежит стопка маминых бумаг. Это рукописи школьного учебника по английскому языку, который мама редактирует. Поработала в издательстве в рабочие дни, а потом поехала ко мне на дачу, прихватив с собой рукописи – еще поработать. Бабушка, помню, была недовольна и ворчала – почему, мол, нельзя отдохнуть нормально. «Если мне нужно сделать свою работу, я не буду искать причин ее не делать» – помню эту мамину фразу.

Родители работали всегда – даже дома за ужином всегда обсуждались какие-то проекты и дела. Все это было очень интересно слушать, а еще интереснее видеть их азарт. Казалось, что самое прекрасное, что может случиться с человеком, – это работа, дело его жизни, которое ему настолько интересно, что живет с ним и днем, и ночью.

Помню, папа работал в девяностых годах в рекламном агентстве. В тот период в страну хлынули иностранные продукты, для продвижения которых нужно было придумывать рекламные кампании. У папы был блокнотик, куда он записывал интересные мысли и идеи для таких рекламных проектов. Помню, как в метро он вдруг достал блокнотик и начал быстро строчить – так родился один из известных рекламных слоганов. Вот это ощущение, что работа – она и не работа вовсе, не кабала какая-то неинтересная, а смысл жизни – со мной с детства. Такая работа может быть сложной, может забирать много сил и энергии, но взамен она должна обязательно давать чувство удовлетворения собой и много радости не только от результата, но и от процесса. То есть это не только способ заработать денег – хотя это тоже очень важно, но и смысл жизни.

Я сама вошла в рабочую взрослую жизнь случайно, хотя сейчас мне кажется, что этот эпизод был будто проверкой на взросление. Мне было семнадцать, мой старший брат женился, и я решила принарядиться. Для этих целей отлично подходило платье моей подружки, в котором она красовалась на нашем школьном выпускном – нежное, кремовое, струящееся, такое девичье. Мне очень его хотелось. Помню, как долго подружка искала это платье, как уговаривала потом маму его купить – $80 оно стоило, а на дворе 1999 год. В общем, мечта, а не платье. И вот я уговорила подругу одолжить мне его. Все прошло отлично, я вдоволь накрасовалась, была просто счастлива. Ну, думаю, надо платье постирать и вернуть хозяйке в первоначальном виде. Зачем-то я решила пойти до конца и еще и погладить его, начав точно из центра – приложила горячий утюг и с удивлением обнаружила, что он не очень отрывается от ткани, прямо-таки прилипнув к ней. С сердечным стуком в ушах я его все-таки оторвала от нежной ткани и увидела сквозь платье доску для глажки. Наверное, какой-нибудь модный модельер представил бы такую модель как нечто очень современное и модное, но я в шоке продолжала стоять с утюгом в руках, не в состоянии оценить нового дизайна.

Спустя полчаса до меня дошел весь ужас ситуации: мало того, что я лишила подругу так любимого ею нового платья, которое не так легко было купить, так еще и буду вынуждена попросить у родителей денег, чтобы как-то возместить подруге ущерб. Это было невыносимо, стыдно и глупо. Решение пришло еще через час страданий – я же могу пойти и заработать эти деньги. Объяснив подруге ситуацию, я уверенно направилась искать работу. В голове была простая мысль: я ищу интересную работу, которая позволит мне развиваться. Так я на восемь лет попала в самый ароматный мир на свете, став частью зарождавшегося тогда в России кофейного бизнеса. Такой заряд бодрости, азарта и вдохновения я мало где могла бы получить в том возрасте. А еще в придачу к опыту и эмоциям мне достались друзья на всю жизнь. Получилось, что всего за $80 я получила так много. Родители так и не узнали, почему я вдруг решила устроиться на работу. Но очень гордились мной и моим усердием.