Юлия Гендина – Я ж не только мать. Дарить любовь, не изменяя себе (страница 12)

Про любовь

Я всегда чувствовала родительскую любовь, но она была неосязаемой

Мои родители в молодости увлекались Бенджамином Споком. Это американский педиатр середины XX века, известный своими довольно неоднозначными суждениями в области воспитания детей. Главное, что он сделал – убедил матерей в том, что растить детей можно с удовольствием, любить и ласкать детей очень нужно, а самим следует быть поспокойнее, тогда и ребенок будет счастливее. Я про него впервые услышала в таком ключе: «учил воспитывать детей, а от него самого дети отказались». В общем, неоднозначный специалист, я же говорю.

Но книги его явно были модными, и родители мои некие знания от него точно почерпнули. Например, про любовь между братом и сестрой – а точнее, как избежать ревности между старшим и младшим ребенком. Все детство я слышала одну и ту же историю. Когда я родилась, мы жили в однокомнатной квартире, и меня, грудного ребенка, выкатывали в коляске по ночам на кухню – брату моему это объясняли так: чтобы это крикливое создание тебя не разбудило. И вот ночь, я кричу, а родители мои не встают, а тихонько ждут, пока мой четырехлетний брат (тот самый, который к этому моменту уже читать сам научился, я вам рассказывала) не проснется и в сердцах не обвинит родителей в черствости и не поплетется на кухню укачивать меня. Таким образом они как бы вызвали у брата чувство ответственности за меня, потому что «никчемные родители» даже проснуться не могут. То есть ревность заместилась опекой. Такой вот подход.

Я всегда чувствовала родительскую любовь, но она была неосязаемой. Объятия, поцелуи, похлопывания – все эти тактильные проявления чувств не были у нас приняты. Ни со стороны родителей или брата ко мне, ни с моей стороны. Может быть – и наверняка – это все было в младенчестве, но к сознательному возрасту я с такой близостью с родителями уже не сталкивалась.

Бабушка целовала меня часто, это я помню. И очень хорошо помню свои ощущения от бабушкиных объятий и поцелуев лет с десяти: было неловко и некомфортно. Прежде всего от того, что меня не спрашивают, хочу ли, чтобы меня обняли или поцеловали. Я очень четко ощущала себя взрослым человеком с личными границами, которые, конечно от большой любви, нарушались.

Вообще проявление своих чувств в виде прикосновений для меня всегда было чем-то очень специальным, требующим подготовки и осмысленной проработки. Я будто робот просто знаю, что в этой ситуации хорошо бы человека обнять, а в этой поцеловать, а сейчас можно приобнять, и действую по плану. Дружеские поцелуи в щеку, например, для меня неприемлемы – не заложена в моей программе такая функция.

Но при всем этом я, безусловно, чувствую и любовь, и нежность, и привязанность к людям, просто я проявляю ее немного по инструкции.

И как, с учетом таких вводных, дать детям достаточное количество любви и нежности? Инструкция оказалась очень простой: целовать, обнимать и щекотать пятки до тех пор, пока они это позволяют.

«Я родила детей, чтобы целовать их, обнимать и щекотать пятки»

Женская, а в частности материнская, психика, она же такая, хитрая, защищает нас всеми силами. Из младенческого и последующих периодов моих детей мой мозг сохранил несколько историй, которые помогают мне поверить, что я, во-первых, ничего так мать, а во-вторых, прожила эти периоды довольно счастливо. Про то, как мы с мужем по очереди укачивали Мишку в пять утра, чтобы еще хоть часок потом поспать, или как он по ночам ходил с коляской по району, чтобы я хоть немного отдохнула, или дикие стрижки ногтей – все это уже затуманено. А вот запах молока, нежная детская кожа, беззубые улыбки, растопыренные пальцы на ногах, развевающиеся пять волосинок и мирный храп – это записано в памяти очень четко, я и сейчас чувствую все запахи, и улыбка немедленно расползается, и на душе теплеет.

Я обожала прикасаться к детям, вдыхать их, целовать с самого начала. Помните, я рассказывала про происхождение Гришиного семейного имени – Мешок с картошкой? С Мишкой ведь было так же. Вот Мишке месяца три, я покормила его, а потом надо же немного походить с ним на руках – но надо же еще повеселиться не забыть. Я поднимаю его вверх на вытянутых руках, он так смешно повисает, шея практически исчезает, остаются только складки. Он, уже полусонный, довольный и накормленный, смотрит на меня, улыбаясь и пуская пузыри, тихонько вздыхая и чуть ворча по-стариковски: мол, когда ты уже наиграешься и положишь меня в кровать? А мне так весело на него смотреть, на его пухлые щеки, аккуратно сложенные на груди. А потом еще зарыться носом в его шею, скрытую в складках, а там так вкусно пахнет молоком. А еще в этих складках пыль – да-да, пыль, которую я протирала влажными салфетками.

Эту историю про щеки, вздыхания и пыль в складках мои дети слышали от меня многократно – почти всегда я начинаю ее рассказывать, когда сокрушаюсь, как они выросли. «Боже мой, 185 сантиметров! А был же 53! А помнишь, как я тебя поднимала на руках?» Как может восемнадцатилетний Мишка помнить, как я его трехмесячного поднимала на руках? Но я рассказываю эту историю снова и снова, дополняя новыми нежными деталями, потому что так я передаю ребенку свою любовь на протяжении всей его жизни. Потому что это наша с ним неразрывная история, мы пережили эти мгновения вместе, и я не хочу их забывать. Более того, в нем я хочу продлить их максимально долго.

А как мы с мужем «играли на губе» спящего Мишки, а потом и Гришки тоже? Знаете, это очень весело: ребенок сопит, а ты так тихонько пальцем оттопыриваешь ему нижнюю губу, а она потом смешно возвращается на место – такая игра на губной гармошке. Дети на эту историю обычно восклицали: «Ну что вы за родители, как можно было так поступать с нами?» Но смешно же, причем всем.

Где-то с Мишкиных пяти лет – Гришиных двух – мы с мужем начали им читать на ночь. Я, конечно, пыталась таким образом аккуратно привить им любовь к чтению – об этом я вам расскажу в главе «Про школу», – однако из этого ничего не вышло. Но я не догадывалась, что эти предсонные наши чтения с детьми даны совсем для другого – это наше с ними время, когда они слышат мой спокойный голос, когда им самим тепло, уютно и хорошо в своих кроватях, когда горит лишь настольная лампочка, когда Нарния так близко. «А помнишь, – спрашиваю я сейчас Гришку, – как ты вечно через пять минут после начала чтения меня перебивал и спрашивал: «Так, а кто эта Люси? А как она оказалась в шкафу?” – а мы с Мишкой начинали на тебя ворчать, что ты плохо, как обычно, слушал в прошлый раз, где и рассказывалось, как Люси попала в Нарнию сквозь шкаф?» И мы начинаем вспоминать и хохотать. И тепло на душе.

А еще я с детства учила детей одной глупости – правильно растопыривать пальцы на ногах. Да, можно делать это как все, неправильно, оттопырив только большой палец, а можно делать это виртуозно, растопыривая пальцы веером. Вы так умеете? Я умею и показывала этот фокус детям при любом удобном случае – как правило, перед сном.

– А ну-ка, Мишка, растопырь-ка пальцы!

– Ну мам!

И пусть он уже не будет мне демонстрировать свою исполинскую ступню с растопыренными пальцами, а теплые воспоминания все равно нахлынут, это наша с ним нежность и любовь.

А вот дети съездили недавно на дачу и нашли нашу, точнее их, старую красную ванну, в которой я их купала. Они помнят в деталях историю о том, как я купала трехмесячного Гришу, потом уходила его укладывать, а в это время трехлетний Мишка играл с игрушками, разливая воду из ванны по полу. Они помнят эту историю только по моим рассказам – как мне было приятно услышать их радость от этой несчастной ванной, которую они нашли в паутине.

– Мишка, представляешь, когда я о тебе узнала, в тебе было всего одиннадцать миллиметров!

– Гришка, а помнишь, как у тебя был утренник в школе и я пришла посмотреть в восемь утра, как ты играешь на деревянных ложках?

Много-много теплых историй, которые мы проживаем год за годом и которые помогают мне все время им напоминать: я люблю тебя, и я счастлива, что ты есть у меня.

И тут важно: что ты есть у меня ровно такой, какой есть. Каждый раз, когда я недовольна поступком ребенка, я стараюсь не забывать произносить: «Но я все равно люблю тебя, и это навсегда». Я могу расстроиться от его поведения, не понимать его действий, хотеть для него другой судьбы или чего еще угодно – но любить и говорить ему о своей любви я буду всегда.

Говорить – точно, чуть не забыла. Говорю ясно, четко и часто о том, что люблю. А еще о том, что горжусь – и тут нужно каждый раз подчеркнуть чем. Когда Мишка научился делать крутую яичницу с помидорами нам на завтрак, он немедленно стал гуру в моих глазах. И когда я говорила: «Мишк, а сделаешь нам свою вкуснейшую яичницу? Я так не смогу, ты мастер» – это была чистая правда. И я говорила об этой яичнице не только Мишке, но и своим подругам при нем, чтобы было понятно, что я и правда горжусь его умением. Когда Гришка в девятом классе начал вдруг врубаться в физику и химию, я искренне у него поинтересовалась: «Ух ты, ты правда разбираешься? Обалдеть, я в физике так ничего и не поняла, теперь тяжело жить» (об этом я вам еще расскажу в главе «Про школу»). Потому что я правда считаю, что очень круто, что он в чем-то разобрался. Или когда Гришка начал ориентироваться в ценах на мясо в магазине и заявил мне, что «совсем с ума сошли, что так дорого здесь?», я начала немедленно восхищаться его хозяйственными навыками, потому что я, например, цены не отличила бы. Чувствуете? Все время стараюсь подмечать достижения – пусть даже самые небольшие – и искренне восхищаюсь. Это очень просто делать – гораздо легче и приятнее, чем выковыривать из жизни моменты, за которые стыдно и гордиться не хочется.