Юлия Фим – Покорение Дракона (страница 27)

Чживэй ощущала в его присутствии одновременно тревогу и умиротворение. Словно рядом с ним она была в безопасности, и могла бы прямо сейчас броситься в обрыв, никакая когтистая рука не причинила бы ей вреда. Однако эта непонятная новая аура, что он излучал, вызывала беспокойство.

В течение года после ее смерти Шэнь правил империей, Лин Цзинь – темными, Сяо До пил, а Сюанцин?

Что ты делал этот год?

– Сны здесь не дают покоя, – заговорил сочувственно Сюанцин, обратив взгляд в пропасть. – Каждую ночь меня пытают. Каждую ночь отец убивает меня.

Отец убивает его?

– Отец?

Сюанцин кивнул.

– Из жалости он попытался закончить мою жизнь. В моих снах он наслаждается моею смертью, злорадствует.

– Почему же ты не уйдешь?

– Еще не все плоды созрели, – произнес он так просто, словно Чживэй должна была понять этот загадочный ответ.

Она испытала еще большее раздражение: неуловимо ощущалось, что их роли поменялись. Больше ему было незачем ходить за ней хвостом, уповая на защиту, теперь она сама нуждалась в его силе. Следовало лишь сообразить, как именно обратить ее в свою пользу.

Знал ли он, что бессмертные объявили на него охоту?

– Я приготовил мороженое, – Сюанцин прервал ее размышления.

А вот здесь впору было удивляться.

– Что?

– Я приготовил мороженое, – повторил Сюанцин. – На дальней горе набрал льда, немного молока с пастбищ, раздробил ягоды и перемешал.

Он горделиво улыбнулся.

– Все это ты раздобыл здесь? – Чживэй глянула на бесконечные горные вершины. – Каких размеров это место?

– Это кусочек Небесного Мира, – последовал неожиданный ответ. – Тысяча снежных пиков вырвана и помещена в Поднебесную, словно вырезан кусочек одной карты и наложен на другую.

Чживэй это заинтересовало.

– Как это возможно?

– Здесь было совершено зло такой силы, что место стало проклятым, и оно обрушилось в Поднебесную.

– Хм, – неоднозначно ответила Чживэй, подсознательно ощущая, что это важная нота в той мелодии, которую она пыталась сыграть. – Что ж. Давай твое мороженое.

Сюанцин привел ее обратно в павильон, сопроводив в свою комнату. На столе стоял ледяной куб, внутри которого была бамбуковая плошка с мороженым. Прежде чем Чживэй успела скептически хмыкнуть, куб исчез, словно его и не было.

Сев за стол, она зачерпнула ложку мороженого и положила в рот. Сидевший напротив Сюанцин наблюдал за ней с таким удовольствием, словно сам угощался. Интересно, часто ли он себя баловал так, пока она была мертва?

Почти забытый вкус наполнил ее тоской по дому. Она не думала о множестве различной еды, недоступной в империи Чжао, но сейчас ее рот наполнился слюной, и она вспомнила все, чего лишилась. Интересно, смогла бы она научить здесь кого-то современным блюдам? Она и сама не знала никаких рецептов. Впервые Чживэй пожалела, что не училась готовить (и вспомнила, что родители всегда обеспечивали ее домашней едой).

– Невкусно? – нахмурился Сюанцин, улавливая изменения в ее настроении.

– Вкусно, – призналась Чживэй. – Мне не нравятся воспоминания.

В его глазах отразились сопереживание и понимание. Он, казалось, обнял ее взглядом.

– Что в твоих воспоминаниях?

Реальность на мгновение расщепилась. В одной из них Чживэй, нагрубив, уходила, во второй она отвечала на вопрос, отчего один из узлов в груди развязывался, и она испытывала облегчение. И почему-то она последовала вторым путем. Ей это было несвойственно, она привыкла все держать в себе, но то ли искренность Сюанцина, то ли желание облегчить свою ношу одержали победу над ней.

– Мои жестокость и эгоизм. Чувство вины.

Она притянула к себе колени, прижимая к груди, и продолжила мысль.

– Я бежала, бежала от своего прошлого, но оно меня догнало. И теперь оно стоит за моей спиной с камнем, готовое оглушить в любой момент. Я не контролирую ничего… даже себя.

Чживэй усмехнулась: разговор по душам казался ей кошмарнее местных снов. И все эти воспоминания Лин Юн в последнее время прорывались, словно река через обрушенную дамбу. Отсутствие жесткого контроля над своими эмоциями, к которому она привыкла, пугало.

Сюанцин положил ладонь на стол, рядом с ее, но не касаясь, проявляя тем самым уважение к личному пространству девушки.

– Не так давно я пошел навстречу своему прошлому, – тихо произнес он. – Я понял, что, как бы далеко я ни убегал, столкновение с его последствиями неизбежно.

Чживэй не понравился этот ответ.

– Почему? – резко отозвалась она. – Разве это справедливо? Я уже страдала, почему я должна еще страдать, думая об этом? Почему оно не может оставить меня в покое?

Сюанцин опустил взгляд.

– Справедливость – это ложное человеческое понятие, облегчающее горе. Она содержит ловушку: запирает в горе, уверяя, что справедливость однажды восторжествует. Однако этого может не случиться вовсе или ждать придется слишком долго. Например, десять тысяч лет. Нет, не нужно свою боль отдавать справедливости на откуп. Наше прошлое – часть потока жизни, и мы не можем оторваться от него, как река не может отказаться от своих истоков. Если я отвергаю прошлое, я отвергаю часть себя, свою сущность. Без прошлого я не являюсь целым – я всего лишь осколок, лишенный полноты.

Он сделал паузу, затем добавил:

– Мы можем отказаться от того, чтобы платить по счетам прошлого, но это не изменит того, что оно остается частью нас. Истинная гармония – в том, чтобы принять себя полностью, со всеми своими ошибками.

Рассуждения Сюанцина вызвали сопротивление в Чживэй. Даже если он прав, она вовсе не хотела сталкиваться со своим прошлым и тем более вновь возвращаться в то всепоглощающее чувство вины, которым она жила.

Что же касалось справедливости, то Лин Юн ее ждала целый год в надежде, что водитель, повинный в гибели ее семьи, понесет настоящее наказание. Однако всего через семь лет он выйдет на свободу и продолжит жизнь, а вот родных Лин Юн это не вернет. Это и было несправедливо.

– Хватит, – резко сказала она. – Все это пустые слова. Реальность такова, что не реши я стать справедливостью, не дожила бы до сегодняшнего дня.

Впрочем, я же и не дожила.

Не желая больше ковыряться в логике собственных поступков, Чживэй переключилась на Сюанцина.

– Какие у тебя планы? Собираешься оставаться тут?

– Для начала спасти близких, затем спасти… – здесь он немного замялся. – Многих. А потом разобраться, кто я такой.

Кто такой Сюанцин? Вопрос, в котором и правда было бы интересно поковыряться. Вот только цели слишком уж расплывчатые.

– Это может занять всю жизнь.

Он улыбнулся.

– Тогда будет хорошо, что вся эта жизнь у меня еще впереди.

– Тебя послушать, так ты уже вознесся, весь такой понимающий.

Сюанцин покачал головой.

– Я был гордыней, затем я стал болью, затем я был никем, теперь же я испытываю гнев.

Последнее заинтересовало Чживэй. Знал ли он что-то о ее смерти?

– Гнев на кого?

В его красных глазах полыхнул пожар, который она видела в предсказании Бессмертных. Жаркий и безжалостный.

– На тех, кто бросил меня. На тех, кто предал меня. На тех, кто посмел уничтожить то, что дорого мне. Я бы хотел сжечь этот мир, чтобы они расплатились за свои ошибки. Сгноить этот мир…

– Ого, – невольно восхитилась Чживэй. Ей это было близко. – Ты верно размышляешь. Мы должны сами творить свою справедливость.

Однако Сюанцин покачал головой. На его губах опять заиграла нежная улыбка, от которой она почувствовала себя неуютно.

– Какой мир тогда я смогу предложить тем, кого люблю? Выжженную равнину? Вечное путешествие по пути зла, постоянную борьбу с врагами?

Произнося это, Сюанцин выглядел величественным, преисполненным древней мудрости и силы. Чживэй невольно восхитилась его волей к жизни, его упрямством в собственных убеждениях. Даже если они отличались сейчас от ее собственных, она прекрасно понимала, что он собирается построить нечто лучшее, чем она планирует предложить империи Чжао.