Юлия Фаро – Дело № 3. Вертеп санаторного типа (страница 27)
— Ты будешь смеяться, это замкнутый круг какой-то… Просто coïncidence fatale — фатальное совпадение…
— Я поняла, — усмехнулась Зинаида и, дотянувшись рукой, взяла с кровати халат, быстро поднявшись, оделась, потуже затянув широкий пояс. — Так что там насчёт совпадения?
— Он из Кумска, — словно оправдываясь, произнёс Цветов. — Сергей Зонтиков, сын владельца местной кондитерской фабрики…
— Вот оно что! Ты приехал знакомиться с будущими родственниками… Теперь всё понятно…
— Хорошо! Чёрт возьми! Я могу наплевать на этих будущих родственников. Хочешь, я даже не стану с ними встречаться? Забудь! Считай, что я приехал к тебе! Зина, выходи за меня замуж! Бросай всё, и поехали со мной!
— Нет, господин миллиардер! Я вам отказываю!
Зинуля, пошатываясь, собрала свои раскиданные вещи и, обернувшись около двери, печально произнесла:
Цветов глядел в тёмное ночное окно.
— Останься! — попросил он не оборачиваясь.
— Только если ты будешь со мной правдив, — потребовала Зина. — Скажи мне: кто я для тебя? Ты просто имеешь меня, когда по делам приезжаешь в Кумск? Да?
— Ты действительно хочешь услышать правду? Подожди, не торопись с ответом. Хорошенько подумай! Для начала спроси себя, что есть для тебя эта самая «правда» и сможешь ли ты потянуть её духовно, морально, да, наконец, физически? Девяносто девять процентов людей сознательно избегают правды. Они прячут её за пеленой слов, маскируют вынужденными действиями. Они делают это, чтобы выжить, потому что знают, что она может их убить. И я никого не осуждаю. В своей жизни я натворил столько необдуманных поступков, что не мне судить остальных. Мои страдания — только мои страдания. У меня был период, когда я копался в себе, инвентаризировал каждый прожитый год и пытался разложить всё по полкам. Добро к добру, зло ко злу. Я думал, что, научившись вовремя ревизовать и правильно оценивать события, я смогу изменить свою жизнь, я смогу контролировать даже зарождающиеся мысли и желания и, пропустив их сквозь фильтр, выбрать только то, что достойно воплощения и моих усилий. Я наивно полагал, что таким образом гарантирую себе правильное будущее, которое — словно прямой вектор на графике моей судьбы — будет направлено исключительно вверх. Я искренне так думал! Больше того, я был уверен в своей правоте! И я даже начал так жить… Но я почувствовал, что это отнимает у меня силы. Я стал терять энергию жизни… Но я не сдавался, я пёр вперёд, я превозмогал. На работе я запретил себе ставить те трюки, к которым стремилась душа, те, которые снились мне по ночам и вызывали восторг. Я расценил их как невнятные миражи и отмёл за ненадобностью. Зачем рисковать?! Можно обкатывать и совершенствовать те номера, на которых уже набил руку и которые являются моей визитной карточкой для публики. Зачем идти наперекор ожиданиям миллионов? Потом я решил жениться! И это — правило! Каждый мужчина должен иметь жену, детей, дом, колодец и дерево… Так, кажется, говорят. Я выбрал себе женщину. Нет, не так! Я рассчитал для себя образец, шаблон и стал выбирать. Через некоторое время нашлась подходящая кандидатура, она соответствовала уровню тех высоких показателей, которые я — словно опытный программист — заложил в алгоритм… Мы стали жить вместе. Модель поведения, интерьер дома, вид из окна, режим питания, качество секса… Всё было так, как я себе запланировал. Но! Представляешь, я был несчастлив! Я погибал…
Свят налил себе в бокал вина, выпил его до дна и, посмотрев на молчавшую Зину, продолжил:
— Я чувствовал, что предсказуемость — верный спутник реализации планов — губит меня. Включился невидимый механизм уничтожения… Я — не физик, но мне хочется условно назвать этот процесс аннигиляцией. Аннигиляцией души и тела… Это был тяжёлый период жизни, меня ломало как героинщика, оставшегося без дозы… Я отчаянно сопротивлялся, но это противостояние с ещё большей силой пожирало остатки жизненной энергии. Парадокс! Снаружи всё выглядело пристойно… Очень пристойно… Только я постоянно болел, знаешь, мне не было и сорока, но у меня появился такой букет болезней… Разреши, хоть здесь воздержусь от подробностей… Например, бессонница — несмотря на регулярные занятия спортом, правильное питание, приём витаминов и регулярные прогулки на свежем воздухе, — изматывала меня почти каждую ночь. Однажды я увидел сон: мои покойные родители зашли в комнату — где я лежал на кровати — и, молча открывая шкафы и комоды, начали собирать в огромный чемодан все мои вещи. «Что вы делаете? Зачем?» — кричал я в ужасе. — «Мы пришли за тобой! Ты умираешь…» Я проснулся в холодном поту, кое-как оделся и, выскочив на улицу, побежал в направлении ночного бара. Хорошо, что изрядно подвыпившие посетители не слишком удивились моему взъерошенному виду, плащу, наброшенному поверх голого торса, джинсам, на которых я даже не удосужился застегнуть ремень, и тапкам на босу ногу. Мне повезло: в кармане я нашёл пару смятых бумажек по двадцать долларов и мелочь. На выпивку хватило… Я не помню, сколько влил в себя дешёвого виски, когда ко мне подсела старая проститутка Бекки, которой я заплетающимся языком рассказал всю свою жизнь. В голове прояснилось только тогда, когда мы, лёжа на какой-то грязной постели, курили одну на двоих вонючую сигарету, передавая её друг другу после каждой затяжки. Но мне было классно! Мне было легко и замечательно! Потрёпанная морщинистая мулатка Бекки поцеловала меня в лоб и неожиданно спросила: «Мальчик, ты знаешь, сколько процентов занимает на планете вода?» — и замолчала, вроде как и не дожидаясь ответа. — «Около восьмидесяти…» — ответил я. — «А сколько процентов в космосе занимает тёмная материя?» — снова спросила Бекки. — «Примерно так же…» — не понимая, зачем она спрашивает, ответил я. — «И это то, что дарит нам существование», — философски заметила она… — «И что из этого?» — разговор как-то не соответствовал обстановке… «А то, что и для твоего существования необходимы свои восемьдесят процентов и непредвиденных событий, и смутных желаний, и ошибок, и изменчивых чувств… И других прелестей, без которых рухнет мир. Мы — маленькая частичка, плывущая в этом океане жизни. Лучшее, чего ты можешь добиться, — это научиться слышать сигналы из темноты неосознанного, бороться со своими страхами и, по мере возможности, остаться свободным…»
Свят снова замолчал, а Зина, потрясённая таким потоком откровенности, не нашла ничего другого, как глупо спросить:
— И что?
Цветов, будто не замечая вопроса Зиночки, повертел бокал в руках, словно не понимая, как он там очутился, и снова заговорил. Но тон его речи изменился — в нём уже не сквозили такая печаль и безысходность, как минутой ранее.
— Через несколько лет я сделал потрясающий номер, я назвал его «Бекки и тёмная материя»… С тех пор я научился чувствовать то, что мне действительно необходимо, и перестал себе в этом отказывать. Три года назад, когда началась возня вокруг миллиардного завещания шейха, деньги интересовали меня меньше всего. Но возможность обрести через девятнадцать лет родную дочь и сыграть по-крупному против хитрых противников — такой шанс я не мог упустить! Такой адреналин стоит очень дорого! И самое главное — судьба вознаградила меня тобой! Я не знаю, как назвать это чувство! Пусть будет любовь! Только знаешь… Как объяснить? Мы называем словом «картина» любое произведение художника. Однако, придя в галерею, мы не рассчитываем увидеть множество комнат, завешанных абсолютно одинаковыми полотнами. Они — все разные! Так и любовь! Для меня это гипертрофированное чувство, рождённое одной из жизненных необходимостей. По мне, так жалостливый — полюбит из жалости, жадный — из жадности, одержимый сексом — за неутомимость в постели, революционер — за преданность своим идеям. Обжора будет обожать кулинара, фанат — кумира… Перечислять можно до бесконечности…
— А ты? — грустно спросила Зиночка. — Ты как меня полюбил?
— Я люблю тебя… Как верблюд! Как видавший виды вечный скиталец. Я пью из тебя свою жизнь! Я смакую её, наполняя свой невидимый горб бесценной влагой, которой мне хватает на определённое время. Но, гонимый жаждой, я возвращаюсь к тебе, чтобы снова напиться. Если однажды я не смогу этого сделать — умру. Вся другая вода для меня отравлена, вся другая вода не так чиста, не так насыщена свободой… Она берёт свои истоки не из таких невероятных глубин, как у тебя… Напившись этой силы, я чувствую себя счастливейшим из верблюдов. Я много думал. Сначала я хотел остаться возле источника и пить сколько душе угодно, но я знаю, что если постоянно осушать родник — он иссякнет. Брать его с собой — нарушение законов природы… Что делать?
— Не тратить время на разговоры! — Князева подошла к Святу и сняла халат. — Если мой верблюд не будет пить мою воду, то я стану болотом. А я совсем не хочу зарастать тиной. Я буду всегда тебя ждать. Я буду ждать до тех пор, пока ты не постареешь. И сам не вернёшься ко мне навсегда.
Она уткнулась лицом ему в грудь и засмеялась.
— Боже! Хорошо, что нас никто не слышит… Мы — такие дураки…
— Какие есть. Ты же просила правды? Это — моя правда.