Юлия Фадеева – Я открою тебе душу медленно... (страница 1)
Юлия Фадеева
Я открою тебе душу медленно...
Дисклеймер
Все персонажи и события этой книги являются вымышленными. Любое совпадение с реально живущими или жившими людьми носит случайный характер. Имена героев, некоторые детали и географические названия изменены автором с целью защиты частной жизни и в художественных целях. Это художественное произведение. Автор использует элементы собственной биографии исключительно как основу для создания литературного образа.
Глава 1. Я.
Мне было всего три дня, когда меня выбросили. Это случилось в марте 1993 года в одном из небольших провинциальных городов России - не в миллионнике, где хотя бы есть шанс на огласку или помощь, а в тихом, сером, полуразвалившемся городке, где после распада Союза всё рушилось. Заводы стояли, люди теряли работу, магазины пустовали, а гиперинфляция съедала последние копейки. В таких городах отказы от детей стали почти обыденностью: матери, не выдержавшие нищеты, алкоголизма мужей или просто отчаяния, оставляли новорождённых, где придётся. Не в роддоме, не через специальное окошко для отказников, где хотя бы есть шанс, что тебя заметят. Просто вынесли на улицу в тонком больничном одеяльце и оставили у маленького голого кустика на окраине, где ветер гнал мокрый, колючий снег по разбитому асфальту. Был март. Тот самый март 1993-го, который для кого-то символизировал пробуждение, первую капель, надежду на новую жизнь после хаоса. Для меня же он всегда был и остаётся месяцем двойственным, почти мифическим. Месяцем, который родил меня и который чуть не погубил.
Каждый год, когда приходит март, я чувствую это противоречие особенно остро. Земля ещё не оттаяла окончательно, снег лежит грязными клочьями, а ветер несёт одновременно и обещание тепла, и напоминание о смерти. Я появилась на свет в марте 1993-го, и в марте меня оставили умирать на холоде. Этот парадокс преследует меня всю жизнь. Март - это время, когда природа решает, кто выживет, а кто нет. Он даёт надежду, но забирает её так же легко. Он учит, что жизнь и смерть идут рука об руку, и порой разделяет их лишь тонкая грань - несколько дней под кустом в провинциальном мартовском холоде 1993 года, когда страна ещё не оправилась от шока, а люди думали в первую очередь о выживании, а не о брошенных младенцах.
Неизвестно, сколько времени я пролежала там - замёрзшая, почти без движения. Меня нашли случайные прохожие - пожилая пара, выгуливавшая рано утром своего старого пса. Они потом рассказывали участковому, который кропотливо, но небрежным почерком заполнял бланк, что я лежала совершенно тихо, спокойно, грязно. Не плакала. Только смотрела большими тёмными глазами в серое мартовское небо, будто уже тогда понимала: этот мир не собирается быть ко мне добрым. Этот взгляд, как мне говорили позже, запомнился им на всю жизнь. В нём не было детской беспомощности - в нём было какое-то древнее, усталое знание. Знание предательства, которое я ещё не могла назвать словом.
Из-за сильного переохлаждения у меня потом начались серьёзные проблемы со здоровьем. Лёгкие, иммунитет, постоянные воспаления - всё это тянулось за мной долгие годы, как тень. Я часто оказывалась в больницах, где условия для таких детей, как я - отказников и подкидышей - были просто ужасными. Холодные палаты, старые железные кровати с продавленными сетками, равнодушные медсёстры, минимум внимания. Нас часто клали в дальние коридоры, словно мы были чем-то заразным или ненужным. Там, в этих коридорах маленького провинциального города 1993–1996 годов, март продолжал меня преследовать. Каждый март приносил новые обострения: пневмонию, бронхит, бесконечные капельницы. Словно природа напоминала мне: «Я тебя родила - я могу и забрать». А вместе с этим - напоминание о той, кто родила меня по крови, но выбрала предать.
Так начался мой долгий, серый, безликий путь - путь одинокого ребёнка девяностых в маленьком городе, где каждый отказник был не редкостью, а частью общей беды. Путь, в котором март стал не просто месяцем, а целой метафорой моей жизни: рождение через боль, надежда, которая почти всегда оборачивается предательством холода.
Я не помню лица матери, которая меня оставила. Ни её голоса, ни запаха, ни даже имени. Но я очень хорошо помню холод. Холод металлических кроваток, холод кафельных полов, холод чужих рук, которые брали меня, осматривали и клали обратно. Этот холод поселился во мне навсегда. Даже сейчас, став взрослой, я иногда просыпаюсь ночью и проверяю, не леденеют ли пальцы ног. Это память тела. Память марта 1993-го. Память предательства, которое нанесла мне та, кто должна была быть ближе всех на свете.
Каждый человек, которого бросили в три дня, несёт в себе одно и то же клеймо. Я знаю это не по книгам и не по чужим историям - я чувствую это в каждой клетке. Когда тебя оставляют у куста в мартовскую ночь, ты не просто теряешь мать. Ты теряешь саму основу доверия к миру. В три дня ты ещё не умеешь говорить, не умеешь плакать от горя, но уже понимаешь на уровне инстинкта: тебя отвергли. Ты не нужна. Ты - ошибка, от которой избавились, как от ненужного груза. Каждый брошенный ребёнок в такие моменты чувствует одно и то же: глубокий, животный стыд. «Я плохая. Я сделала что-то не так. Поэтому меня выбросили». Потом приходит ярость - тихая, безмолвная, потому что плакать бесполезно. А за ней - пустота. Огромная, чёрная дыра внутри, которая никогда полностью не заполняется. Ты учишься жить с ней, но она всегда там: напоминает, что любовь может исчезнуть в любой момент, что самые близкие люди способны на самое страшное предательство. В маленьком провинциальном городе 1993 года, где все знали всех, это предательство ощущалось ещё острее. Никто не пришёл искать меня. Никто не раскаивался. Моя родная мать - и, возможно, отец - просто исчезли в сером мартовском тумане, оставив меня на съедение холоду и системе. Это был первый, самый глубокий гвоздь, вбитый прямо в сердце. Невидимый, ржавый, но настоящий. Каждый раз, когда я думала о них - а я думала часто, особенно в марте, - вбивался новый гвоздь. Предательство родных родителей - это не просто рана. Это фундаментальная трещина в самой сути человека. Ты пытаешься быть целой, но внутри всегда торчат эти острые концы. Ты улыбаешься, учишься, любишь - а они напоминают: «Тебя уже однажды выбрасывали. Почему ты думаешь, что это не повторится?»
В одном из домов малютки я провела почти три года. Там были длинные коридоры с облупившейся зелёной краской, запах вечной каши и мокрых пелёнок с гнилью. В комнате стояло двенадцать кроваток. Я была самой тихой. Пока другие дети кричали, требовали внимания, плакали - я молчала. Я уже тогда научилась быть незаметной. Это было моей первой стратегией выживания. Быть тихой значило не раздражать систему. Не быть обузой в переполненном детдоме маленького города, где и так не хватало всего.
Была девочка по имени Катя. Она была старше меня на год. У неё были большие голубые глаза и постоянный кашель. Она часто плакала по ночам и звала маму. Однажды её забрали «на выходные в семью». Она вернулась через две недели с новой игрушкой и сияющими глазами. А потом её забрали навсегда. Я помню, как стояла у окна и смотрела, как она уезжает на машине. В тот день я впервые почувствовала странное, жгучее чувство - смесь радости за неё и глубокой, тяжёлой зависти. Эта зависть была как второй гвоздь. Предательство мира, который выбирает кого-то вместо тебя. И снова я думала о своей матери: «Почему она не пришла? Почему не забрала меня, как Катю?» Каждый ребёнок в такой момент чувствует одно: «Я недостаточно хороша. Меня можно заменить». Это универсальное чувство брошенности - оно не зависит от города или года. Но в 1993-м в провинции оно было особенно горьким: вокруг все выживали как могли, а ты оставалась доказательством чужой слабости.
Был мальчик Серёжа. Ему было пять. Он часто дрался с воспитателями. Однажды его сильно наказали - оставили без ужина и посадили в «угол». Ночью он пришёл ко мне, залез в кроватку и шептал: «Когда я вырасту, я всех их убью». На следующий день его перевели в другой корпус. Я больше никогда его не видела. Его ярость была мне понятна. Моя же ярость сидела глубоко внутри, молчаливая, как и я сама. Ярость на мать, которая предпочла свободу или бутылку вместо меня.
Были и другие дети. Кто-то уходил в семьи, кто-то оставался и постепенно становился «вечным» жильцом дома малютки. Я смотрела на них и понимала: если я не буду тихой и удобной, меня тоже никто не заберёт. И я стала ещё тише. Каждый новый день учил меня одному главному правилу: не сдаваться. Не плакать. Слёзы здесь были роскошью, которую никто не мог себе позволить. Слабость съедали быстрее, чем жидкую утреннюю кашу. Я научилась молчать, когда внутри всё кричало. Научилась есть даже то, от чего выворачивало желудок. Научилась засыпать под чужой плач, считая трещины на потолке и придумывая истории о том, как меня когда-нибудь заберут в настоящую семью.