Юлия Евдокимова – Убийство в снежном городе (страница 7)

***

Утром снег утих, и снова вышло солнце, но ходить по городу было непросто. Даже на центральной улице расчистили лишь проезжую часть, а тротуару рабочей силы почти не досталось.

Когда компания вышла на улицу, где все белым-бело, а дальше белые стены храмов и колоколен и золотые купола, а поверх всего колокольный звон одного монастыря, подхваченный другим, а издалека из заснеженного леса продолжал третий – итальянцы поверить не могли, что такое бывает в реальности.

– Достоевский! – Воскликнул Марко, – нет, Лев Толстой. Мы прямо в романе.

– Доктор Живаго! – включился Никколо.

Девушки веселились: – А вы читали романы-то?

– Я фильм смотрел, – гордо сказал карабинер. – это все очень romantico!

– Molto romanticо, bellissimo! – подключился кардиолог.

По центральной улице, да мимо площади, они добрались почти до реки, но там и мост, и дорожка вниз, и сама река превратились в нетронутое сплошное белое полотно.

– Пааасторонись! – их обогнала телега на полозьях с мужиком в валенках и ушанке, держащим вожжи. Лошадка особо не торопилась, шла себе, тащила сани, которые легко скользили по снегу. Тут уже взрыв мозга случился у девушек, которые только в кино видели подобные картины.

– В монастырь что ль? Садитесь, подвезу! – лошадка остановилась. Соня быстро перевела сказанное итальянцам, те с энтузиазмом закивали, чуть головы не оторвались.

– Вы через мост? – поинтересовалась Саша, думая, как же лошадка и сани протиснутся через шлагбаум, не пускающий на мост машины.

– Какой мост, сейчас через реку быстро переправимся, не боись, лед толстый, я тут через день езжу. Продукты вожу в монастырь, а от них сыр, молоко – и лошадка резво спустилась с сугробов, бывших когда-то берегом и понеслась по заснеженной реке. Саша глаза зажмурить не успела, а они уже взбирались на холм противоположного берега.

А потом встали стеной заснеженные деревья, и уже не видно было городка, только колокольня верхнего монастыря на горе еще высилась вдали.

– Снег это ничего, вот когда весной река разливается, то прямо к монастырю вода подходит. А другой дорогой, по тому берегу, аж 40 километров до ближайшего населенного пункта, трудно им там весной, – мужик ослабил вожжи, повернулся к пассажирам, стройным рядком сидевшим в телеге, вцепившись в борта. – Щас на Красную Гривку поднимемся – и на месте.

Лошадка шла себе привычным путем, даже направлять не надо.

Дорога повернула, лес расступился, и впереди открылось белое поле и вновь белые стены монастыря. На сей раз никаких старинных каменных оград не было, лишь деревянный заборчик, окруживший территорию.

– Старый монастырь? – крикнула Саша, вдруг возница не услышит.

– Красногривский то? Старый. Это так его здесь кличат, не по церковному, а по имени горки, да какая там горка! Гривка, она и есть гривка. Сказывали, 16 век, или 15й, сестер спросите, все расскажут.

Сани остановились, возница спрыгнул с телеги, отворил деревянную калитку, и телега въехала на территорию монастыря. Возница объехал храм и колокольню, притормозил у подсобных помещений. Покричал: – Сестрыыыы!

И вскоре засуетились, забегали три женщины в монашеских одеждах, потащили пакеты, привезенные мужиком куда-то внутрь.

От Никколо и Марко, предложивших помощь, отмахнулись – не тяжело, да и не впервой. За сыром? Сейчас матушку Иоанну кликнем, она за сыр отвечает.

Матушка Иоанна, оказавшаяся степенной монахиней средних лет, с удовольствием отвечала на вопросы.

– Это самая древняя здешняя обитель. Раньше монастырь был мужским, но малочисленным, трудно здесь жить было, вдали от города.

– Ничего себе вдали, вон он, город, – показала Саша на видневшиеся на горе строения верхнего монастыря Городенца.

– А ты весной сюда приезжай, матушка, увидишь, далеко, или нет, когда река кругом. – Саша покраснела, а монахиня продолжила свой рассказ, – В 1723 году указом Петра Первого монастырь приписали к Флорищевой пустыни и стал он подворьем. А потом, в 20 веке, стоял он заброшенным, лишь к 2000му году появились здесь насельницы.

– И вы варите сыр? – глаза Саши округлились, когда она увидела приготовленные расфасованные по пакетам и коробочкам многочисленные сыры.

– Тут у всех разные послушания.

– Послу…?

– В монастыре, матушка, все труды во славу Божию называются послушаниями. И каждой сестре назначается послушание своё, а может быть и несколько послушаний. Мы с самого начала скотину держали и сыроварением занимались. Уединенно у нас тут большую часть года, а со скотиной и еда всегда есть, ну, если не в пост, конечно! И продаем сыры, обитель то, видишь, еще восстанавливается. Кухню молочную я вам не покажу, нельзя по санитарным нормам, там только те сестры трудятся, у кого на то послушание. А сыр продаем, как же иначе, вот сейчас Василий, – кивнула она в сторону телеги-саней, – заберет продукцию, по магазинам развезет, вот и лепта в восстановление обители.

– Не хило развернулись сестры, – шепнула Соня подруге, когда они узнали весь ассортимент. Адыгейский, сулугуни, косички плетеные, брынза, утренняя диетическая рикотта, полутвердая качотта, «Монтазио», твердый сыр «Знаменский», Скаморца, и свежая моцарелла, и сделанная вручную буррата.

– Технологии тут наши и итальянские, – гордо рассказывала матушка Иоанна. – никаких добавок и консервантов, но главное – с молитвой все производим. Такого сыра нигде не попробуете!

Восхищенные итальянцы набрали и буррату, и скаморцу, и свежайшую рикотту.

– Божья матерь нам помогает, – покивала головой матушка Иоанна, – находясь под покровом Пресвятой Богородицы, святая обитель Знамения Матери Божией имеет еще одного заступника и покровителя – апостола и евангелиста Иоанна Богослова.

Для католиков итальянцев Богородица, Пресвятая Дева важна как никто другой. Итальянцы лишь изумленно кивали, когда Саша переводила рассказ и заставили девушек записать номер счета монастыря. Они намеревались сделать пожертвование сразу, как вернутся домой.

– Едете в город-то? – окликнул компанию Василий, теперь они знали, как зовут их «извозчика». – Садитесь, но аккуратно, не подавите мне сыры. Они денег стоят.

В конце концов сначала усадили пассажиров, а сверху, им на руки, пристроили коробки с сырами.

– Как звали-то убиенную? – услышала Саша шепот одной из монахинь, – помолимся мы за нее.

– Это она про ту девушку, которую в парке убили два дня назад? – спросила она возницу, как только тронулись.

– Так вы не знаете? Сегодня ночью снова убили. Медсестру из больницы, той, что на горе.

***

Дома девушки рассказали Никколо и Марко об убийствах.

– Неужели и правда вырезают сердца? – ахала Саша. – Вот как бы узнать?

– А вы без этого не можете, да? Давайте лучше поедем в Москву, или вот, тут рядом ваш знаменитый Владимир.

– Суз-дал, – поддержал Марко.

– Я все равно хочу поговорить с полицией. Вдруг они не знают про легенду?

– И чем твоя легенда поможет? Убийцу не по легендам ищут, а по уликам. Уж тебе ли не знать!

– А вдруг это поможет сузить круг подозреваемых?

– А ты уверена, что про сердца это правда, а не сплетни?

– Вот поэтому я хочу пойти в полицию. Я же в конце концов адвокат, должны со мной поговорить.

– Сначала подзащитного найди, адвокат. Кстати. что-то я не слышал, что б ты специализировалась на diritto penale, уголовном праве, или я что-то упустил?

– Не упустил. – Вздохнула Саша, – но статус-то адвоката есть.

– Пэрри Мейсон. Не иначе – мы защищать не умеем, мы расследовать умеем. Ну-ну.

Дома уже ждала тетя Люба, которая сделала уборку, да еще и пирог принесла.

– Пирог с неправильным вареньем.

– Почему с неправильным?

– Потому что из антоновки. А кто из антоновки варенье варит? Ну, остались яблочки, что мне теперь, выбрасывать? Варенье, может, и некрасивое, зато вкусное и не растекается, когда в пирог-то, начинкой.

Пирог оказался восхитительно вкусным, и слопали его в четыре горла, не дожидаясь обеда.

– Вареньица я тоже принесла, к чаю. Будешь сама такое варить, – строго посмотрела тетя Люба на Соню, то ли как на хозяйку «имения», то ли поняла, что с Сашей о варенье говорить бесполезно, – прежде дольки яблочные перевороши. Так, чтобы все дольки стали покрыты соком-сиропом. Типа глазировка такая произошла. Дальше – кастрюлю на огонь. Силу нагрева надо выбрать так, чтобы не подгорело ничего, не пришкварилось. Как только начнёт прибулькивать, надо очень-очень аккуратно опять-таки переворошить яблоки.

Соня добросовестно записывала, а Саша отключилась где-то в середине, услышав только, что яблоне в саду тети Любином больше ста лет, и яблоки долго лежали в сарае, а тут она вспомнила и решила варенье сварить. Смысл-то вслушиваться, вот как перевести на итальянский «переворошить», да «замармеладится», да «прибулькивать»! А без этих слов весь колорит пропадет.

Весь день Никколо то и дело утыкался в телефон, ведя с кем-то интенсивную переписку. И если сначала Саша отмахивалась от Сониных многозначительных подмигиваний в сторону карабинера, то в конце концов и сама заволновалась. Кто знает, что там в Италии произошло в его жизни за последние полгода? Тем более, что еще остался осадок от серьезного кризиса между Соней и Марко.

Нет, кризиса могло бы и не быть, что взять с итальянцев, которые ни одной юбки не пропустят, и флирт их второе имя? Тем более, что Марко никак не мог быть заподозрен в походах «на сторону», Саша была в этом уверена. Но подруга закусила удила, устроила истерику из-за обедов мужа- кардиохирурга с его операционной медсестрой и их постоянного общения в ватсапе. Кончилось все это печально. Марко переехал в городскую квартиру, а Соня с особым пылом взялась за расследование двух убийств в приморской Лигурии, сначала втравив в это дело подругу, а потом и сама к ней присоединившись. А чем дальше – тем призрачнее становилась надежда на примирение.