Юлия Эльм – Яга Ягишна (страница 6)
– Теперь хочу узнать, какая из невест лучше всех стряпает. Пусть испекут мне к завтрему хлеб.
Воротился Иван-царевич к женушке, да слово в слово всё пересказал. И похвалы, и восторги, и злую зависть чёрную в глазах старших сношенек. И про хлеб не забыл.
– Да что ж это царь-отец удумал? – возмутилась красавица, – Чай не на кухарке он сына женил.
– Ну что ты, золотце моё, – снова подхватил Иван-царевич пальцы Велены, и целует, и ласкает, – Взгляни на ручки свои пригожие. Как хороши они, как тонки да изящны. Такими ручками лучший на свете хлеб печь. Ты легко с делом управишься.
До ночи краса-Велена, запершись, на кухне просидела. Никого туда не впускала. Глядит на мешок муки, на квашню пустую, на водицу ключевую… А всё ж ручки свои пречудные марать не хочется. Да и перстней с самоцветами жалко.
Вот уж луна поднялась. В саду тени ночные зашуршали. И соловушка далёкий запел сладко-сладко. Сидит Велена, пригорюнившись, да работу начать и не думает. Вдруг глядит – в окошко открытое лягушка запрыгнула.
– Опять ты?! – вскочила девица, и прогнать незваную гостью хотела.
А та всё одно:
– Знаю твоё горе. Помочь хочу. Испеку хлеб, да такой, какого царь ещё не едал.
– Взамен опять стрелу Ивана-царевича попросишь?
Лягушка кивнула.
Велена уж навострила руку, чтоб выгнать жабу, да вдруг… Решила схитрить.
– Хорошо, – молвила девица голосом сладким, приторным, – Отдам я тебе стрелу Ивана-царевича. Да прежде хлеб мне испеки.
– Слово даёшь, царевна?
– Даю.
– Смотри же, – прыгнула лягушка на пустую квашню, – Ты слово дала.
Отправилась Велена спать. А Василиса, как только шаги стихли, скинула с себя лягушачью кожу, и прекрасной девой обернулась. Засучила рукава шелкового платья, да за работу принялась:
–
Замесила девица тесто. Всё в него добавила, и рыхлость теней ночных, и сладость пения соловьиного. Украсила Василиса хлеб, да в печь запекаться поставила.
А пока работала, того не заметила, как Велена к кухне спустилась. Да в щёлочку подглядывает. Уж больно интересно красавице стало, как лягушка такие чудеса сотворять умудряется?
Глядит Велена… И узнают сестру свою сводную, которую давно погибшей считала.
– Ба… Так вот зачем лягушке стрела Ивана-царевича, – про себя шепчет девица, – Василисушка, удумала ты мужа у меня отобрать. Как явишься во всей красе своей, да со стрелой, так он и признает тебя? Не надейся. Я глаза ему надёжно застила. Ох сестрица-сестрица, столкнула я тебя в воды реки Смородины, да видно простой смерти ты не ищешь. Погоди же, я тебя по-другому погублю.
На утро вбежала в кухню Велена ни свет ни заря. Глядит… На столе не хлеб стоит, а целый терем. Маковки у него мягкие, подрумяненные, так от маслица и блестят. Башенок да бойниц множество, а уж как украшен, какие цветы на нём вырезаны. А рядом лягушка сидит, награду ждёт.
Подбежала Велена, восхитилась:
– Ах какое диво! Ах какая красота! – а потом, на лягушку глядючи, посуровела, – Стрелу тебе?
– Ты слово дала, царевна.
– Я дала – я и обратно взяла. Я – хозяйка своего слова! – прикрикнула девица.
Схватила Велена полотенце, ловко обернула лягушку, да в глубокое ведро с водою вытрясла. Воды в ведре до серединки – и до дна не достать, и не выплыть, не выскочить, не выбраться никак.
– Может, ты хоть на второй раз утонешь, сестрица? – усмехнулась девица, да ведро сверху крышкой закрыла.
***
Тропа чёрная сквозь густой лес тянется. Вьётся меж деревьев, извивается… В том лесу нечистая сила хоронится, ждёт-пождёт добычи своей. Скалится, зубы да когти точит. А по той тропе девица красная идёт, на левую ножку прихрамывая.
Яга, хоть теперь свободный ход на Ту Сторону имела, всё ж часто в царство Кощеево не наведывалась. До границы души провожала. Но теперь уж сама пошла. Обещалась помочь, делать нечего. Идёт Яга… А от неё сила нечистая шугается, по щелям расползается.
Вот и лес расступился. Открылся взгляду мрачный замок Кощея Бессмертного. Белый, как кости, серый, как пепел. Да ворота навечно открытые. Заходи путник, не страшися.
Ступила Яга на холодные камни. Во двор прошла. А во дворе Золотая яблоня тёплым, земным светом сияет. И хорошо так на душе, радостно становится, на неё глядючи. Будто лучик солнышка в самый скверный день сквозь тучки пробился. Да то для живых. А мёртвым на неё смотреть – тоска неминучая. Вот глядит на неё Яга, и живая сторона её радуется, а мёртвая плачет.
У яблони сам царь Кощей стоит, на листву глядит.
– Почто пришла? – спросил он, как только дохромала до него Яга.
– Помощи просить, – девица встала рядом, да тоже на яблоньку взгляд подняла.
Яблочки на ней так и светятся, так и переливаются. И листья, даром что золотые, а по-живому блестят.
– Мёртвой водицы мне надобно.
– Небось какую шалость опять удумала.
– Что ты, царь Кощей. Какие шалости? – улыбнулась та, – Помочь обещалась девице одной. Рано она на Ту Сторону попала. Не судьба это её.
– Судьба… Про то одной Макоши ведомо, – поворотился Кощей на гостью свою, – Не пойму я тебя, Яга. Столько дурного с тобой приключилось. Столько ты настрадалась от злобы человеческой. Ты должна людей за версту от себя гнать. Души их помелом в моё царство заметать. А ты вон как… Добрая. Помогаешь.
Девица плечами тонкими пожала:
– Так пади легко доброй-то быть, когда у самой на сердце радость да покой. А ты попробуй доброй остаться, когда в спину тебе нож воткнуть некуда. Но я… Я ещё помню наказ батюшкин.
Вздохнул царь Кощей, усмехнулся угрюмо:
– Будь по-твоему, Яга. Будет тебе мёртвая вода. Да только и ты для меня одно дело справь. Не в службу, а в дружбу.
***
Сидит Василиса в темноте на дне ведра. Усталая. Обессилевшая. Отчаявшаяся. Вода над головой сомкнулась, лапки огнём горят. Целый день она выбраться старалась. Барахталась, дышать пыталась, да без толку. Всё одно – оставили её силушки. Видать, и правда смерть пришла. Да как пришла-то! Лягушкой в ведре утонуть! А и такое бывает. И лягушка утопнуть может.
Смотрит Василиса на крышку закрытую, да всё думает… Неужто права была Яга? Неужто нарочно толкнула её сестрица сводная, а теперь второй раз утопить пытается? Ах, Велена, Веленушка, столько лет вместе жили, а ей всё никак не смириться, что первой красавицей Василису считали, а сестрица завсегда опосля неё была.
И не знает девица, что ж делать теперь. Третий день уж пошёл. Сегодня, как солнышко сядет, если не женится на ней Иван-царевич, истечёт срок. А может оно и к лучшему? Всё одно без любимого жизнь не мила. А коль Иван-царевич и правда Велену полюбил, то что ж ей, лягушке, остаётся?
– Подожди меня, любимая. Я только воды напьюсь, – заслышала Василиса голос за стенкой.
Поднялась крышка, и ковш деревянный в ведро опустился. Прыгнула на него лягушка, да как вцепится. А спасителем её Иван-царевич оказался.
– Ба, – достал он ковш, глядит, удивляется, – Это кто ж лягушку в нашу воду бросил?
А Василиса всё смотрит на него взглядом жалостливым. Ну погляди на меня… Ну признай счастье своё, Иван-царевич! Да вдруг видит девица-лягушка, у царевича глаза будто поволокой затянуло, мутью заволокло. Словно не своими глазами смотрит он.
– Поторапливайся, родимый, – донёсся из сеней крик Велены, – На пир к твоему батюшке опоздаем.
– Ох, да, – сказал Иван-царевич, и выплеснул ковш с лягушкой в окно, – Беги, маленькая. На болото к себе возвращайся.
Василиса в сад и выпрыгнула. Глядит… Велена с Иваном-царевичем в расшитых нарядах в повозку садятся, тройкой коней запряжённую. А солнце уж на закат идёт.
Василиса кинулась за ними. Хотела она в карету запрыгнуть, да незаметно поехать. Уж торопится, старается, с клумбы на клумбу перескакивает. Да разве ж угнаться лягушке за лошадьми? Как кучер кнутом взмахнул, так повозки и след простыл. Пыль одна столбом по улице стоит. Не успела Василиса. А своим ходом до заката к царскому терему ни за что не добраться. Ни лапками, ни ножками.
Сидит Василиса в траве, да горькими слезами заливается. Солнышко всё ниже и ниже клонится, погибель сулит. Уж и похолодало по-мёртвенному.
– И чего ревёшь? – строго сказал кто-то.
Обернулась Василиса, глядит… А то не холод могильный, то Яга над ней стоит.
– Слезами дел не поправишь, голубушка. Можешь сколь угодно реветь да стонать, но на пути к царевичу своему. Снимай кожу, живо!