Юлия Эллисон – Знахарка для оркского племени (страница 16)

Видимо, он искренне не понял сути моих претензий и решил, что дело в размере или виде добычи.

Я вздохнула, потирая переносицу и чувствуя, как голова начинает болеть по-настоящему. Ну как, как объяснить тому, кто живет в мире простых и ясных ценностей — добыл, принес, подарил, съели, — что не все женщины мечтают о туше шестиногого кабано-медведя в качестве знака внимания? Что иногда достаточно просто… нежности?

Он стоял и смотрел на меня, и в его обычно суровом, непроницаемом взгляде вдруг появилось что-то уязвимое, почти беззащитное. Ведь он пришел не просто с добычей, чтобы похвастаться. Пришел за… подтверждением? Поддержкой? Одобрением?

Накануне такого важного, страшного для него дня, когда он полностью доверял мне свою жизнь и свое будущее.

И вот тогда орк сделал нечто совершенно неожиданное, что перевернуло все мои представления о нем. Он не стал ничего говорить, спорить или объяснять. Просто медленно, осторожно, как бы боясь спугнуть птицу, шагнул ко мне. Его огромная, шершавая, испещренная шрамами ладонь с невероятной, потрясающей мягкостью коснулась моей щеки. Прикосновение было теплым, твердым, но в нем не было ни капли грубости или силы — лишь бесконечная осторожность. Я замерла, не в силах пошевелиться, забыв как дышать. А затем он наклонился, и его губы, шершавые и потрескавшиеся, прикоснулись к моим.

Это не был властный, требовательный поцелуй, которого я подсознательно ожидала от этого громилы. Нет. Его губы прикоснулись к моим с поразительной, почти трепетной нежностью, с такой осторожностью, словно я была сделана из хрусталя.

Поцелуй оказался коротким, несмелым, вопрошающим. В нем не было страсти или желания обладать. В нем было… обещание. И тихая, неуверенная просьба. А еще — надежда и страх, смешанные воедино.

Самое невероятное и шокирующее — мне это понравилось. По телу разлилось тепло, странное и щемящее, а в груди что-то екнуло, замерло, а потом забилось чаще. Я не оттолкнула его. Не смогла.

Я просто стояла, чувствуя привкус дыма, дикого меда и чего-то незнакомого на его губах, и осознавала с растущим изумлением, что этот зеленый, неуклюжий, прямолинейный великан может быть на удивление… нежным. И что в этом есть своя странная прелесть.

Мужчина отстранился, и в его глазах плескалась целая буря сдерживаемых эмоций: надежда, страх, неуверенность и немой вопрос. Он молча смотрел на меня, затаив дыхание, ожидая моей реакции, моего приговора.

А я… ничего не сказала. Слова застряли в горле. Я просто кивнула, чувствуя, как губы сами растягиваются в смущенной, но искренней улыбке.

Возможно, в их странном честном мире, с его простыми правилами и прямыми чувствами, было то, чего мне так не хватало в моей прежней сложной, полной условностей жизни. И возможно, стать женой вождя орков было не такой уж плохой и даже заманчивой перспективой. Особенно если его поцелуи будут такими… честными. И если завтра все пройдет хорошо.

Это «если» висело между нами тяжелым, невысказанным облаком сомнений. Но в этот момент, под его взглядом, полным надежды, я почти верила, что все получится.

Глава 17

Не то чтобы я никогда не делала такие сложные операции — в нашей областной больнице проводили и не такое, особенно после крупных ДТП. Но никогда — в полном одиночестве. Вот в чем была принципиальная разница. Когда у тебя есть ассистент, который подает инструменты, анестезиолог, следящий за состоянием пациента, и старший коллега, который может в любой момент подстраховать, дать совет или даже взять на себя часть работы, когда ты выдыхаешься… Это одно. А когда вся ответственность, каждый твой вздох и каждый взмах скальпеля — это шаг по острию ножа над бездной, и страховки нет ни у кого, кроме тебя самой… Это совсем другое.

От этой мысли у меня слегка подрагивали пальцы, и я снова и снова протирала их антисептиком, пока кожа не стала похожа на пергамент.

Работа с позвоночником — это вообще высший пилотаж в хирургии, не зря нейрохирурги учатся дольше всех. Один неверный разрез, одно лишнее движение, малейшая дрожь в руке — и человек навсегда останется прикованным к кровати. Ниже пояса, а то и шеи — ничего. Никаких ощущений, никаких движений. Вечный плен собственного тела, осознание того, что твои ноги и руки больше не слушаются.

А здесь… здесь речь шла не просто о позвоночнике, а о позвоночнике, скрепленном магией и изувеченном магией же. Последствия ошибки могли быть катастрофическими и совершенно непредсказуемыми. Мысль об этом леденила душу и заставляла сердце сжиматься в комок.

Так что, от взгляда на вошедшего в импровизированную операционную Громора, у меня внутри все перевернулось. Вот именно поэтому в медицине есть железное правило: не оперировать родных и близких. Эмоции мешают, сбивают с толку, затуманивают ясность мысли. А тут… Этот зеленый громила, который за несколько дней из организатора похищения превратился в…

В кого? В пациента? В назойливого жениха? В человека, который смотрел на меня с такой верой, что от этой веры становилось и страшно, и тепло одновременно.

В этом мире у него не было выбора. Он позвал меня аж из другого, потому что больше надеяться было не на кого. И эта мысль давила на плечи тяжелее любого свинцового фартука, заставляя спину покрываться холодным потом.

Лориэль стоял рядом, вымытый до скрипа и облаченный в стерильную одежду. Он вызвался быть моим вторым помощником. Конечно, ему, изящному эльфу, предстояло многому научиться в мире скальпелей и крови, как и Дургу, который тоже был здесь — мрачный и сосредоточенный, сжимающий свои мощные кулаки.

Но по крайней мере, они были теми, на кого я могла опереться морально в этот непростой день. Их присутствие, их серьезные, полные решимости лица придавали мне каплю уверенности в том, что я не одна в этой безумной затее.

Стерильную пещеру орки готовили со всей тщательностью, на какую были способны. Они вымели каждый уголок, развесили по потолку яркие осветительные камни, устроили каменную кушетку, застеленную чистыми шкурами, поставили столик с разложенными инструментами. Вымыли каждый сантиметр, и теперь, под холодным, ярким, почти хирургическим светом камней, была видна сама структура стен — темно-синяя, почти черная, с мелкими вкраплениями белых сверкающих крапинок. Она напоминала звездное небо, застывшее в камне.

Ирония судьбы: оперировать под искусственным небом в глубине пещеры, когда от твоих действий зависит, увидит ли пациент настоящее небо снова.

— Раздевайся, — сказала Громору.

Комок подкатывал к горлу, но я изо всех сил выдавливала из себя спокойный, профессиональный тон. Голос прозвучал чуть хрипло, и я сглотнула, пытаясь вернуть ему твердость.

Мужчина кивнул, без тени смущения стащил с себя просторные кожаные штаны и остался в чем мать родила. Я на секунду отвела взгляд, чувствуя, как горячая волна краски заливает щеки, но потом заставила себя смотреть на него только как на пациента. Только мышечные массивы, только анатомия, только шрам. Никаких лишних мыслей.

— Ложись, — указала на кушетку, стараясь, чтобы рука не дрожала. — На спину.

Громор посмотрел на меня — долгим, пристальным, пронизывающим взглядом. В его янтарных, как расплавленное золото, глазах не было ни страха, ни сомнений, ни тени паники. Там была целая вселенная: надежда, такая хрупкая и в то же время несгибаемо сильная; нежность, которую я видела вчера и которая сейчас казалась такой неуместной и такой желанной; и любовь… Да, именно любовь — простая, прямая и безоговорочная, как удар топора. И вера. Непоколебимая, слепая вера в меня. В мои руки. В то, что у нас все получится.

Этот взгляд обжег меня изнутри, проник глубже любой мысли. Затем орк молча, почти торжественно отвернулся и лег, подчиняясь моей воле, отдавая свою жизнь в мои, по сути, незнакомые ему руки.

Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает во рту. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. Внутри все дрожало от страха, ответственности и дикого, животного желания не подвести это доверие. Но его вера… эта слепая, тотальная вера… она странным образом начала заливать трещины в моей собственной уверенности, словно жидкий металл.

Если он верит в меня так сильно, значит, я и правда смогу. Я ДОЛЖНА была смочь. Ради этого взгляда.

За эти дни подготовки я провела не один десяток анализов и с огромным, почти слезным облегчением выяснила, что биохимические показатели орков практически не отличаются от человеческих. По крайней мере, в плане реакции на анестетики. Это была первая большая победа.

Затем я подошла к аппарату, отвечающему за наркоз. Пальцы, к моему собственному удивлению, не дрожали, когда настраивала дозировку, проверяя клапаны.

Орк лежал неподвижно. Я волновалась, понимая что я ни разу не анестезиолог, но выбора особенно нет. Кое-какую теорию я знаю, да и сама неоднократно видела как это делают. Должна справиться.

— Все будет хорошо, — твердо, почти сурово сказала, глядя прямо в них. Я не обещала, а констатировала факт, в который сейчас сама отчаянно пыталась поверить.

Провела премедикацию, дожидаясь расслабления мышц. Вроде все правильно. Выдохнула и тут же, подрагивающими руками провела интубацию — установила трубку в трахею, чтобы обеспечить дыхание во время операции. Я делала это второй раз в жизни, хирурги обычно не занимаются подобным.