Yuliya Eff – Путь Владычицы: на крыльях Тьмы (страница 15)
Марна опустилась на четвереньки и обнюхала пол. Знакомая застёжка с узором плюща нашлась быстро.
– Дря-я-янь! Глупая дря-я-янь! – взревела фрейя, догадавшись об истинной причине упорства малерийца.
Крылья раскинулись, занимая собой всё свободное пространство темницы. Пасть Марны изрыгнула чёрное облако, настолько тёмное, что даже огонь факела сжался.
– Проклинаю тебя, глупая дря-янь! Сдохни, сестрица! – рычащее многоголосье сотрясло каменные стены, посыпалась сверху каменная крошка. Облако стремглав вылетело из темницы, пугая стражников и направляющегося к ним с беспечным видом Дыва.
– Надо было отдать мне магию добровольно! – спустив гнев, Марна вытянула шею, приближая морду ящерицы к поникшему рабу. – М-м-м…
Раздвоенный язык лизнул сжавшуюся шею, пасть ощерилась, выпуская зубы… Но внезапно зачесалось промеж крыльев, и Марна вывернула шею, оборачиваясь на елейный голос:
– О, вы прекрасны, моя донна! Тьма вас так украшает! – на пороге стоял Дыв с плёткой. На его смазливом лице застыла раболепная гримаса. – Ко мне, моя девочка!
– Я не хотеть играть! – рыкнула Марна. – Прочь, идиот!
– Я пришёл спасти вас от невоздержанности, моя донна! А Фрейнлайнд – от войны.
Марна расхохоталась, перевоплощаясь в человеческое обличье и разворачиваясь к глупому рабу:
– Ты сметь настаивать, раб? Я выпить кровь твоя и твой друг, если захотеть!
Но карамалиец и глазом не моргнул:
– Ну-ну, малышка, моя девочка, разве мы на сегодня закончили? – подошёл в развалку к обалдевшей от наглости фрейе, поднял кончиком хлыста её лицо за подбородок. – Ты забыла, что пока я тебе не разрешил, ты не можешь уйти.
Марна хмыкнула, карамалиец её развеселил:
– Глупый раб! Это моя игра, я тебе приказывать!
– Так прикажи! – Дыв усмехнулся, указав хлыстом на висевшего к нему спиной Торвальада. – И разверни его, чтобы он видел. Вдруг тогда и он тебя захочет.
Похотливый огонь вспыхнул в глазах Марны, от предвкушения она прищёлкнула языком. Изумлённый рыжий малериец был повёрнут, гримаса презрения исказила его рот, и Торвальд сплюнул, но Дыв, не обращая на него внимания, потащил принцессу к соломе, повалил её, разворачивая к рабу на цепи, отворачивающему брезгливо своё лицо…
****
Кайе снился чудесный сон, в котором вернувшийся Инграм на глазах у всех брал её за руку и оставлял печать брачного поцелуя на дрожащих девичьих губах. Сердце забилось радостно, Кайа обернулась на стоящих поодаль родных… И вдруг сон оборвался. Кайа открыла глаза.
Над ней, в сумраке рассвета сражались два облака тьмы. Одно было сильнее, оно отрывало от другого кусок за куском, а второе, несмотря на свой небольшой размер, сопротивлялось ожесточённо, пыталось обнять собой нападающую и поглотить. Слитный клубок сжался, замер, и вдруг в разные стороны полетели клочья слабого облачка.
– Аша! – ахнула Кайа, наконец понимая, что происходит. Чья-то чужая тьма…
Не успела она додумать, озлобленная победительница ринулась к ней, облепила грудь щупальцами и вгрызлась в кожу, проникая в сердце. Кайа успела послать мысленный зов:
– Ма-а-ма! – и провалилась в темноту смертельного забвения.
Тьма грызла её изнутри, причиняя невыносимую боль, пока полностью не растворилась в крови, и тогда стало ещё хуже. Тело больше не принадлежало Кайе, она бродила по незнакомой ей местности, не в силах понять, где она находится, почему отсюда нельзя послать зов матушке, почему до сих пор никто не вытащил её отсюда.
Кайа всё шла и шла вперёд, но сумерки не заканчивались, а, наоборот, неотвратимо сгущались. Если раньше глаза прекрасно видели в ночных воздушных чернилах, то здесь не справлялось даже бывшее острым зрение. Тут разливалась непроглядная Первозданная Тьма и ничего больше. Дышать становилось всё труднее, и Кайа схватилась за горло. Она слышала собственный хрип, как и тяжёлый свист в груди – кажется, Тьма обозлилась на неё за то, что Кайа помогала врагам Тьмы и лишила сестру силы.
– И-ин-гра-а-ам! – захрипела она. Брат её всегда слышал и понимал больше, чем родители. Инграм обязан её услышать! Он – её любовь и смысл жизни… Никто не будет его любить сильнее, чем Кайа, она знает!
Оттого ли, что Инграм услышал её издалека и мчался на Зов, вдруг стало легче дышать, немного, но этого хватило. И Кайа, веря в спасительную связь с братом, повторяла одно и то же:
– Я люблю тебя, Инграм! Помоги мне! Я люблю тебя…
И он прилетел! Правда, вокруг по-прежнему царил мрак, но Кайа чувствовала Инграма. Он бережно коснулся её лица, слегка оттянул нижнюю челюсть – и жизнь хлынула в умирающую вместе с поцелуем.
– Инграм! Я люблю тебя! – подумала она, обессиленная борьбой, и снова отключилась. На сей раз сумрака вокруг больше не было.
Её величество сидела на краю кровати и держала умирающую дочь за руку. Зов разбудил материнское сердце, Отилия прилетела быстро, но застала корчащуюся младшую дочь в одиночестве. Аши рядом не было. Королева провела рукой над телом Кайи, не понимая, в чём дело, и узнала родственную тьму Марны.
Гневный Зов разбудил остальных, но Марна явилась позже Солвег и Улвы, ухмыляющаяся и довольная собой. От обвинений отпираться не стала, коротко объяснила повод для проклятия и свою решимость проклясть снова, если бы время повернулось вспять.
– О, Тьма Охраняющая! – больше всех расстроилась Улва. – Неужели нельзя было Кайе дать хотя бы одного раба, чтобы она успокоилась?! Она всего лишь хотела попрактиковаться в карамалийском! Что теперь будет, матушка?!
Королева смотрела на младшую принцессу, та перестала корчиться, вытянулась и теперь однозначно умирала. Отилия положила ей руку на грудь и воззрилась на довольную Марну:
– Ты могла наказать её кошмарами. Зачем же проклинать?
– Я была зла, матушка. Эта дурочка порушила наши законы, помогла нашему врагу, – Марна с трудом сдерживала торжествующую улыбку, подошла ближе к ложу, наклонилась и вдохнула запах смерти. – И я не знала, что на Кайю это так сильно подействует.
– Врёшь, проклятие родственной души сильнее, ты знала! – сердито напомнила Улва.
В тишине все слушали предсмертный хрип Кайи, в сущности, такой же своенравной, как все фрейи.
– Я не могу это выносить! – взвизгнула Солвег и подала пример, выбежала на террасу, распахивая на ней крылья.
– Я тоже, пожалуй, пойду. Устала… – потянулась Марна. – Матушка, разве вам мало трёх дочерей? Кайа совершила преступление против нас всех, а я немного перестаралась. Но не это ли была воля Тьмы Карающей? Пойдёмте спать. Дождёмся отца и вернёмся совершить обряд. Здесь, в бабушкиной башне, всё равно её никто не тронет.
Улва во время этой тирады обошла кровать и положила молчаливой матери руки на плечи:
– Нехорошо оставлять Кайю, она – наша сестра. Путь и глупая, но ты, Марна, такой же дурой была, пока твои крылья не развернулись! Ты единственная из нас ловила насекомых и ела их ещё до тьмы!
– Заткнись, иначе и к тебе прилетит! – огрызнулась Марна.
Хрип Кайи оборвался, она застыла, не издавая звука. И королева похлопала Улву по руке:
– Мы ничего не можем сделать. Тьма забрала к себе мою четвёртую дочь. Подождём отца, пусть он определит наказание Марне и утешит душу моей малышки. Она не успела получить крыльев, а так мечтала о них, бедненькая… Мне нужно одеться, чтобы вознести хвалу нашему Сердцу за его милость. Пойдём.
Отилия поднялась и, обнимаемая Улвой, пошла к террасе. На востоке всходил соларис, и его лучи уже розово ласкали горы. Марна, медлившая и желающая убедиться, что сестра умерла, скрипнула зубами, бросив взгляд в спину удаляющимся и отмечая яркий цвет неба:
– Маленькая глупая гадина, ты всё-таки победила! – плюнула в сторону умершей и последовала примеру матери и сестры, вскоре она парила в небе.
Начинался новый день, поэтому упрямый рыжий раб перешёл под власть Солвег.
Фрейи удалились, и только тогда скрипнули петли на давно рассохшейся входной двери для прислуги. Осторожно, убедившись, что никого, кроме лежащей на кровати, нет, Дыв подошёл ближе. Совсем недавно, в темнице у Торвальда, Марна его оттолкнула, буркнула, мол, её зовёт мать, должно быть, из-за маленькой глупой гадины, и, велев выметаться, исчезла.
Дыв обменялся парой фраз со злым Торвальдом, вынужденным наблюдать непотребство, узнал, что случилось, и на правах раба, о котором все забыли, помчался в сторону хозяйского верхнего яруса. Смерть одного из фрейев карамалийцам была только на руку, но из доверчивой ящерки, тронувшей сердце Торвальда, уже получился годный сообщник. Поэтому надо было убедиться в том, что ей ничто не угрожает, и попробовать вмешаться, если в этом будет критическая необходимость. Но он опоздал: ящерка определённо умерла от проклятия собственной сестры.
– Мда… – шумно вздохнул Дыв, – а ты бы мне пригодилась… Жаль…
Он сел на кровать, где недавно находилась королева. Из любопытства наклонился посмотреть ближе лицо умершей. После слов Торвальда о том, что во влюблённой девчонке тьмы почти нет, в голову пришла одна идея. Эта ещё была человеком. Интересно, знали ли об этом фрейи? Надо будет у Солвег расспросить…
– И…а…м, – просвистело рядом с ухом.
Дыв изумлённо выпрямился:
– Что б меня! Она сопротивляется! – потрогал жилку на шее. – Точно бесхвостая ящерка! Ну, держись!..
Дыв с трудом снял свой браслет осуждённого в Кар-Малерии, и внешность его стала меняться. Чёрные вьющиеся волосы бледнели, лицо вытягивалось в более мужественное. Двадцатипятилетний карамалиец заметно повзрослел, добавив к возрасту лет пять-семь.