Yuliya Eff – Обыкновенный принц (страница 8)
– Молись Алатусу, да просветит он твой глупый разум, из-под земли достанешь кубышку, – невозмутимо посоветовал первый, наблюдая за девчонкой, месившей тесто с опущенной головой так, словно она сражалась, а не пыталась приготовить хлебную основу.
– Да какая кубышка! – в сердцах воскликнул Хирам. – Жена умерла – пожалел денег на драконье лекарство! Дети малые останутся, чем я их кормить буду?! Знать не знаю, куда делся подлый Густав! Может, сдох уже, да падёт проклятие Алатуса вместе с его лучами на всю его семью!
Уна всё-таки заревела и прекратила месить. Ей так было страшно, что Дарден метнулся к ней и обнял за плечи, загораживая собой:
– Оставьте нам козу и овец, эве! Мы заплатим все долги!
– Твой малый быстрее соображает, чем ты, глупый, – так же спокойно сказал первый, глядя сверху вниз на Хирама, ползающего на грязном полу у своих ног. – Но справедливость есть справедливость. Так и быть, запишем тебе одну овцу в перводань. А ты достанешь свою кубышку, купишь ягнят и взрастишь новых…
Хирам обречённо застонал:
– Нет у меня кубышки! Видит Алатус, живём на крохи, вместе с овцами траву едим…
– Прекрати! – первый оттолкнул мужика от себя ногой и повернулся, чтобы выйти.
– Кас, – второй ликтор вдруг позвал первого, и тот обернулся. – Помнишь просьбу Мерхании-эве?
Названный Касом смерил взглядом Уну, от которой товарищ отодвинул мальчишку, и хмыкнул:
– В самом деле.
Второй ликтор за плечи подтолкнул зарёванную Уну вперёд:
– Помыть – и готова. Возраст подходит, работать умеет…
Догадавшийся о том, что произойдёт после этого, на первый взгляд, непонятного диалога, Дарден оббежал стол и выхватил сестру из рук ликтора:
– Не отдам! Уна, беги!
Через полминуты брыкающуюся босую девчонку, растерявшую свои деревянные башмаки, ликтор выносил во двор, второй вытирал руку, которой только что ударил дерзкого мальчишку, и доставал из-за пояса хлыст:
– За нападение на слуг Его величества захотели ответить?!
– Не имеете права забирать Уну! Она не виновата, что Гаспар сбежал от вас, вы – выродки! Чтоб вас покарал Алатус! Вы только грабить умеете! – выл Дарден, пытаясь вырваться из отцовских рук. Хирам пытался зажимать ему рот, но гнев сына оказался сильнее.
По счастью, довольный исполнением какого-то поручения, главный ликтор проигнорировал оскорбления, но посоветовал Хираму лучше воспитывать своих детей. Во избежание будущих последствий.
Возле повозки, в которую отправили рыдающую Уну (животных повезли на другой), ликтор Кас обратился к заламывающему руки Хираму:
– Дам совет и благодари за мою милость, безродный. Через месяц поезжай к Мерхании-эве, может, тебе заплатят годовые за твою дочь. Будет хорошо прислуживать – и ты заработаешь. А сейчас молись, чтобы твоя дочь не оказалась глупой, как твой сын.
Обессиленный Хирам упал на колени, в неподсохшую землю. Сначала жена, теперь дочь… И обоих он потерял по собственной глупости…
Надо было уходить в Межземелье, как это, наверняка, сделал Густав.
****
Отец не последовал жестокому совету – уехал на следующий день. Против ожидания, его не пропустили поговорить с дочерью и хотя бы убедиться, что с ней всё в порядке.
К нему, вцепившемуся в узорчатые ворота, вышел управляющий. Презрительно оглядел взъерошенного крестьянина и сказал то же самое, что и ликтор, – приезжать через месяц. Якобы, это испытательный срок для девчонки, не придётся ко двору, эве сами её отправят домой. Но ей и самой может понравиться новая жизнь, ведь теперь не нужно думать каждый день о том, как добыть еду, что надеть и чем заняться – всё это, включая небольшой отдых днём, ей предоставлялось. Дело в том, что у Мерхании-эве дочь была почти одного возраста с Уной, поэтому та становилась нанятой подругой для маленькой эве. А недалёкий крестьянин свою дочь, родившуюся в счастливый час, видимо, из упрямства и гордости желал вернуть к нищенскому существованию…
Хирам вернулся растерянный. После сказанного управляющим, он перестал понимать, где граница между отцовской заботой и самопожертвованием ради счастья детей. Дарден, хмуро выслушав, сказал:
– Хорошо. Подождём месяц. Если она захочет домой, я, клянусь, украду её оттуда, и мы сбежим. Хоть в лес, хоть в Межземелье, хоть к самим алатусам!
К этому времени Хирам успел проболтаться о злополучной ночи перед Великим Сбором. То, о чём он раньше боялся даже думать, после всех невзгод смаковал и, кажется, был готов последовать совету покойного Лютера – переехать в Межземелье, завязать знакомство с каким-нибудь алатусом и попроситься за горы, туда, где нет рабов, и все люди свободные. Нужно было лишь дождаться Тео. Он-то наверняка расскажет многое, всю правду, как она есть.
Но прошёл месяц, оставшись зарубками на одном из брёвен домика. Дардену казалось, что так легче выносить замедлившиеся дни. Он стал чаще молиться – на рассвете, обернувшись лицом в поднимающемуся Глазу, и на закате – прощаясь с ним до утра. От молитв в сердце поселилась уверенность, что древний владыка услышал его молитвы, и всё скоро станет хорошо, может, даже лучше, чем прежде, разве что мать никто и ничто не сможет вернуть его семье, семье Дардена.
Отец также еле дождался срока. Загодя вымылся, постирал одежду – всё, ради благого впечатления о себе. Дарден выскреб Якуша, порадовался слабому блеску на конской шкуре, обтягивающей рёбра: пусть худая скотина, зато выглядит сообразно заботливому хозяину. Хирам уехал на рассвете и обещал вернуться вечером или на следующий день, в зависимости от положения дел.
Мальчишка весь вечер одиноко просидел на крыше, откуда было хорошо видно дорогу. Бессонная ночь убаюкала его, в этот день единственного охраняющего стены, на которых застыла память о тяжёлых, но счастливых днях, когда все были живы и все были вместе… Отец не приехал ни до заката, ни позже, и Дарден в ожидании уснул, сидя за столом и молясь пламени зажжённой лучины. Говорили, будто огонь, который даёт даже небольшая свеча, передаёт молитвы Алатусу…
Под утро звуки тяжёлой поступи во дворе и громыхания в хлеву, находящемся через стенку, встряхнули спящего мальчишку. Дарден подскочил, со сна решив, что на дом обрушилась очередная беда – грабители без совести, не гнушающиеся последним добром бедняков. И вдруг знакомые рыдания вызвали холод на коже, сердце будто бы остановилось, и Дарден окаменел. За небольшим окошком, затянутым бычьим пузырём, по-прежнему царила ночь, но звуки не обманывали – отец вернулся. Один… Один!
Дарден метнулся к нему, бессильно сидящему у стойла.
– Её не отдали?!
Хирам кое-как совладал со слабостью, а ведь несколько раз останавливался по дороге, чтобы прорыдаться до своего появления дома – он должен был быть сильным… Но дети уже были сильнее его. Хирам вложил в руку Дардена мешочек, в котором прощупывались монеты:
– Убери это, сын. Если хочешь, потрать их по своему усмотрению, – сказал он устало, как человек, обременённый тяготами жизни. – Я – не смог. Я продал старшего сына за жеребёнка, которого убил дракон… И это был знак… Нельзя продавать детей, нельзя…
Кое-как Дарден добился от него, что Уне понравилось в новой семье. Хираму не дали с ней встретиться, но показали издалека – дочь выглядела настоящей эве, она весело бегала возле другой девочки повыше, и обе смеялись.
Управляющий сказал, что Уне доступно объяснили: раз в год за её хорошее поведение семья будет получать деньги, на которые можно будет купить полезную для хозяйства живность.
Дарден сглотнул ком в горле. Он догадался, что его маленькая Уна тоже пыталась помочь семье: отцу, Дардену и Тео… Такая хрупкая и такая мужественная… Дарден окаменел, чувствуя странную смесь горечи утраты и гордости за свою сестрёнку. От этого во всём теле разлилось бессилие и желание лечь и не двигаться, как это делал отец после смерти матери.
Тем временем Хирам устало поднялся с пола и пошёл к двери, ведущей сразу в домик, а не на улицу. В дверном проёме, опираясь на брёвна, он постоял и заставил себя произнести то, что было страшнее всего:
– Теобальд не вернётся, он погиб.
И всё. Ни попросил вытереть и накормить коня, ни позаботился о Дардене, окаменевшем от новостей про Уну и размышлений о ней.
– Что ты сказал, отец? – тихо спросил мальчишка, когда до него дошло, и в несколько мгновений Дарден оказался в домике. Отец, как был одетый с дороги, поднялся на полати, лёг там и замер, не ворочаясь и не поправляя стёганое одеяло под собой.
– Наш Тео не вернётся больше никогда. Он погиб, – повторил Хирам, отвернулся к стене и замолчал. Прошла минута, и тихое мычание, как страдают те, у кого болит внутри, душа или тело, стало единственным звуком, который раздавался в домике. Звучало это страшнее тех ночных, неожиданных рыданий по умершей матери.
И Дарден выбежал на улицу, заорал в расцветающее небо, обращаясь к богу-обманщику. Ничего-то Алатус не мог поделать против несправедливости! Пустой, слабый бог, которому зря поклонялись! За что, за что он наказывал их?!
На следующий день отец не пожелал подниматься – ни ради сына, ни ради еды или тепла. Дарден нарочно затопил печь покрепче, чтобы на полатях припекло. Но Хирам лишь дважды сходил за угол дома, когда приспичило, а возвращаясь, напивался воды из бадейки и снова погружался в состояние неподвижности и безразличия.