Yuliya Eff – Марой и хранители (страница 21)
– Мне то не ведомо, – ведунья сотворила руками охраняющий знак. – У тебя есть время подумать, Эла. И ещё. Единственное, что мне разрешено тебе сказать от имени Чёрного: «Этим обетом ты только поможешь той, которая станет твоему сыну супругой».
Госпожа Делоне рассмеялась:
– Материнское влияние поможет выбрать лучшую, а значит мой сын будет счастлив с ней, а я – за них.
Присутствуй при этом разговоре, сир Марсий точно сказал бы:
– А что, если к тебе в доверие вотрётся та, которая не станет лучшей кандидатурой?
Но его рядом не было, и Элоиза не предусмотрела коварный вариант.
Прошла неделя, данная ведуньей, но госпожа Делоне всё же отправила Вернера к Изель. В привезённом свёртке от ведуньи находилась толстая чёрная свеча, которую надлежало зажечь в нежилом помещении. Сир Марсий в этот день отбыл в Люмос по делам, Арман с Вернером находились у де Трасси в гостях, и Элоиза спокойно спустилась в семейный склеп.
Дым от свечи недолго стелился – перед госпожой Элоизой возникла смутная тень.
– Всё-таки решилась, глупая мамашенька? – насмешливо спросил глухой многоголосый бас.
Разумеется, она испугалась, но вспомнила о сыне, и сразу почувствовала уверенность:
– Да. Что попросишь взамен за услугу?
– Вон то простенькое колечко, что у тебя на безымянном пальце, – тень покачивалась, не двигаясь с места.
Цена была неожиданной, Элоиза до этого дня успела перебрать все её возможные варианты и морально подготовиться к любому из них. Но от такого условия госпожа Делоне растерялась:
– Это подарок моего отца и моё обручальное кольцо. Почему оно?
Некромант хмыкнул:
– Глупая женщина, ты не знаешь цены обету, который просишь дать. Не знаешь цены подарку отца и не посоветовалась с мужем. Зачем тебе этот предмет, напоминающий о том, что для тебя не имеет значение? Скажешь супругу, что потеряла, делов-то…
Предчувствуя подвох, Элоиза раздумывала некоторое время. Некромант успел соткать из тьмы кресло, уселся в него и терпеливо ждал, поигрывая пальцами, сложенными домиком, как это любил делать Марсий. Свеча уменьшилась наполовину.
– Кто выступает гарантом сделки? – дрожащим голосом, наконец, спросила Элоиза.
– Матушка разрешила, – Некромант разглядывал свои ногти чересчур внимательно.
– Я … не верю… – пролепетала Элоиза. Слишком незначительной показалась ей цена.
Кольцо Белого Речника было почитаемым артефактом в семье, но никогда себя не проявляло и виделось простым символом предков. Между прочим, славу которых она хотела приумножить. И разве не это сделал бы каждый из предков, если бы знал, в какой опасности находится его ребёнок?
Некромант выпрямился, наклонился над свечой, приближая лицо к отпрянувшей госпоже Делоне, рявкнул глухо:
– Женщина! Ты месяц молилась Матушке, а теперь испытываешь моё терпение? Гаси свечу или отдай кольцо! – так же внезапно сменил гнев на игривость. – Хочу заполучить на память что-нибудь от светлого, ещё не догадалась, глупая найла?
Элоиза испуганно сняла кольцо, не без труда:
– Я… согласна. Что мне надо сделать?
– Бросай!
Кольцо растворилось в дымке.
– Получай, что хотела! – Некромант хлопнул в ладоши. От внезапного порыва ветра свеча погасла. А когда госпожа Делоне зажгла на ладони бытовой огонёк, чтобы разогнать тьму в склепе, тёмной сущности уже не было.
Странное ощущение уверенности поселилось в ней. Элоиза улыбнулась, убрала свечу в угол за одной из могил предков и пошла на выход.
Она и подумать не могла, что той женщиной, красивой и любящей (не влюблённой, как она запомнила), была она сама.
Глава
8. Свой среди чужих
Во всем теле чувствовалась приятная утренняя нега – Рене понял, что выспался. Не было тянущей боли в пояснице, в мышцах ног не простреливало, руки не выкручивало, шея не ныла. Вот что значит хорошая горячая ванна и неспешная дружеская беседа – тело и душа отдохнули, маг-силы, кажется, пришли к общей гармонии.
Он счастливо и глубоко вдохнул воздух, потягиваясь, и замер: в нос ударила чудовищная вонь. Рене обмер: «Та-ак, на всякий случай…» – откинул покрывало, осторожно принял сидячее положение и заглянул под себя – чисто. К счастью, перед сиром Марсием не придётся краснеть.
Однако
– Ну, давай, малыш… Эй, аккуратнее! Так… Вот… молодец! И ещё немного… Что ж ты долго терпел? Надо было раньше разбудить… Как с тобой сложно-то!.. Воистину мужская доля тяжела… Всё, справился! Вернись на место, четыре с натяжкой… А нечего было брызгать на стену!
Отметив про себя, что даже в уборной воздух свежее, Рене ополоснул лицо прохладной водой, прополоскал рот, понюхал себя на всякий случай, убедившись: «Слава богу, это не от меня!» – и вернулся в комнату. На столе манил к себе разнос с едой и кувшином, но есть резко расхотелось: тошнотворная убийственная симфония моноаромата отправила в нокаут буркнувший пустой желудок.
Зажав нос, Рене добрался до окна и приоткрыл створку, жадно вдыхая чистый морозный запах раннего утра… или раннего вечера. Чтобы определить, сколько проспал, поднял глаза на часы – отметка на голубой жидкости показывала семь. Семь утра или семь вечера? Смутно вспомнилось, как раза два вставал сонный, ходил в уборную и снова проваливался в сон. Что ж, если это был вечер, то всё логично: и сосущий голод в желудке, и отдохнувшее, восстановившееся тело.
Рене быстро замёрз возле окна, но, не закрывая его, пошёл к платяному шкафу, надеясь, что не придётся в нижнем белье ходить по замку или ждать прислугу.
Там висели два светлых костюма, вероятно, те, которые обещала госпожа Делоне. Рене почесал в затылке: с одной стороны, было понятно, что это для него, с другой, – наверняка, невежливо облачаться в хозяйскую одежду без однозначного разрешения, да и не особо хотелось: лумерские вещи были намного удобнее.
На полу шкафа заметил свою дорожную сумку, поднял её: от Жанетты там оставался ещё комплект её брата Луи. Рене гадал, копался ли кто в его сумке или хватило совести не делать этого. «Надеюсь, моя печать сработала», – добавил про себя Рене.
Вытащил весь скудный запас вещей, смявшуюся немного тетрадь и дедушкин клинок с ремнём. Благоговейно снял чехол и поцеловал зеркальное лезвие. Глядя на него, заманчиво лежащего на кровати, натянул помятую рубаху, котту, тёплые штаны и шерстяные тонкие носки. А ведь вместо нормального письма к Жанни благодаря Люсиль отправилась короткая записка, написанная чужой рукой. Что подумала помощница, чувствуя боль своей хозяйки? Хватило ли компаньонке силы воли потерпеть день? Этим вопросом следовало заняться в первую очередь… сразу после того, как Рене подкрепится.
Попрощавшись с клинком, убрал его в опустевшую сумку вместе с тетрадью – и назад в шкаф, на всякий случай накрыв запретной печатью. По дороге к окну расчесал, как мог, пятернёй волосы, ибо запоздало вспомнил про гребень, лежащий на дне сумки.
В комнате немного проветрилось, но устойчивый тухлый запах не собирался покидать жильё, поэтому Рене решил съесть принесённую еду возле окна, чтобы не портить аппетит. А когда вернулся к столику-разносу, понял: несло именно от тарелки, и что именно пахло так, что святых выноси, на первый взгляд не определялось. Подозрение вызывали куски чего-то синего, похожего на вяленую рыбу. Кусок хлеба (Рене потыкал пальцем) на ощупь оказался немного подсохшим, но колбаса и сыр выглядели вполне аппетитно.
Тарелка была поднесена к носу для уточняющей экспертизы, и он моментально вынес вердикт: определённо все продукты за компанию воняли протухшей рыбой. К горлу подкатила пустота – рвать было нечем, и Рене метнулся в уборную, вывалил в шахту нужника содержимое тарелки, полил её сверху из ковшика, смывая прилипший кусок рыбы и запах.
Всё, что оставалось доступным – нагреть в железном кубке отвар, на удивление оказавшегося свежим, и выпить его, обманывая пустой желудок.
Застилал за собой кровать и недоумевал над странными гастрономическими предпочтениями Делоне. Либо это была шутка повара или Армана, отомстившего за намёки про духи? «Очень остроумно в любом случае», – проворчал Рене.
Уходя с разносом и пустой тарелкой, оставил окно слегка приоткрытым: если объявят в замке конкурс на самую вонючую комнату, без сомнения сир Марсий может рассчитывать на главный приз.
В коридоре под аккомпанемент тишины еле слышно пел гулявший сквозняк, где-то вверху, кажется, разговаривали, но Рене шагал, куда собирался, – на кухню. Мужчины наверняка ещё не вернулись из Люмоса, так как сам сир Марсий предупреждал, что они останутся там до следующего утра.
Со стороны кухни пахло съедобно, и Рене, открывая ногой приоткрытую дверь, протискиваясь со столиком, весело протянул:
– Девочки, благостного вам дня! Покормите голодающего, а?
Из четверых, обернувшихся на него, девочкой, с большой натяжкой, можно было назвать женщину лет пятидесяти. Вид стоящего рядом с ней высокого пожилого полноватого мужчины с закатанными до локтя рукавами, белой накидкой-фартуком и большим ножом в руке намекал на его профессию повара. Ещё один, лет двадцати пяти, стоял у плиты и что-то жарил, орудуя деревянной лопаткой. Четвёртый, худощавый и высокий забрасывал в печку поленья.