Поцеловала маму и вернулась к гостям. Но это была уже немного другая Лилит. Не только мудрая женщина, но и ребёнок, который вспомнил лучики в глазах и был счастлив от этого простого света. И ещё – женщина, которая наконец-то поняла, что счастье не ждёт вдали, в будущем. Оно уже было. Оно – в уходящем. И оно же – восходящее, если позволить ему светить.
Вечер был душевный, даже волшебный. Они вспоминали, как росли, как поддерживали друг друга, прикрывали перед взрослыми, как смеялись и переживали свои детские проблемы. И вот спустя 30 лет с того детского периода, они все – уже со своими семьями – сидят на её кухне и вспоминают жизнь, в которой было так много приятного и настоящего.
И кажется – хочется прожить заново. Но измени в ней хоть что-то – и не было бы сегодняшних их. Не было бы этого вечера. Не было бы этой поляны внутри, где до сих пор растут те самые цветы и светит то самое солнце. И где маленькая Лилит всё ещё бежит к бабушке, смеясь и прищуриваясь на свет. Где она всё ещё мчится на лошади, чувствуя ветер и свою безграничную силу. И где стих, рождённый когда-то в глубине души,
теперь звучит не как грусть об уходящем, а как благодарность за то, что оно было. И как тихая радость от понимания: этот свет – восходящий. Он всегда с ней. Просто нужно иногда остановиться, оглянуться в уходящее – и увидеть его.
ГЛАВА 3: ЧАЙ С ПИРОГОМ, ИЛИ СТАРОЕ ПО- НОВОМУ
«Мы не можем изменить ничего, пока не примем это. Осуждение не освобождает, оно подавляет». К. Г. Юнг
Звонок в дверь. Люк и Лучия выбежали из комнат с вопросом: «Кто это?» Лилит вытерла руки об передник – только что закончила готовить пирог, – пожала плечами и открыла дверь. На пороге стоял Леон. С букетиком красных роз и сладостями для детей. «Привет, я проездом, решил вас навестить». Лилит была ошеломлена – но предложила пройти. Дети выбежали его встречать, поздоровались. Лучия обняла его в объятия и стояла, не отлипая, минуты три.
Все прошли на кухню пить чай. Леон рассказывал про свой переезд, как ему нравится новый город, как он с радостью обустраивает своё жильё. Дети делились школьными успехами, и все радостно пили чай, как добрые старые друзья. Лилит достала из духовки пирог с яблоками – и он был очень кстати. После чая дети разошлись по комнатам, и на кухне наступила минута напряжённой тишины. Лилит посмотрела в голубые глаза Леона и поняла: видит перед собой человека
родного и близкого, с которым прошла большой путь. Но этот путь остался далеко в прошлом. Они судорожно начали делиться событиями из своей жизни – так откровенно и весело, как, наверное, никогда.
Сегодня они не искали одобрения, не ждали подвоха, не боялись обвинений и не прятались за вопросом «а кто мы и как нам общаться». Этот вопрос был закрыт.
Старой версии их отношений больше не существовало. Осталось главное – уважение и доброе отношение друг к другу. Лилит держала
кружку чая, когда Леон положил руку на её руку.
«„Спасибо тебе“, – сказал он тихо, – что мы можем вот так сидеть и пить чай с пирогом. Ты навсегда останешься важным человеком в моей жизни». Лилит почувствовала тепло его ладони.
И в эту секунду перед ними появились фигуры. Лесничий – в плаще из осенних листьев, с лицом, сплетённым из строчек, – громко и судорожно проговорил: «Ваша боль была вашей
силой. Ваша тьма – вашим светом!» Ева – прекрасная, в волчьей шкуре, с глазами, полными дикой нежности, – подошла, положила руки и склонилась сначала к Леону, а следом к Лилит:
«Невозможно узнать себя, не увидев слабости. Невозможно стать целым, не обняв свои тени». Веда
– прекрасная, мудрая, с седыми волосами, украшенными живыми цветами. На её лице была не только мудрость, но и нескончаемая радость: «Дети мои, вы ради этого и прошли этот путь. Вы большие молодцы, взяв весь свой опыт, научились общаться без масок и не придумывать ничего. А просто… сидеть и пить чай. Отпустив друг друга, продолжая желать счастья». И четвёртая фигура… она была незнакома Лилит.
Богослова – очаровательная девушка лет тридцати пяти, в золотом платье, сотканном из нитей в прекрасный невидимый узор. С белыми кудрявыми волосами и глазами цвета утреннего неба. ««Я – ваше начало», – сказала она голосом,
похожим на звон хрустальных колокольчиков.
– Начало новой жизни, где каждый из вас живёт свою жизнь по своему личному сценарию. Где вы ткёте свою новую реальность из любви и света. Не из долга. Не из страха. Из любви». Лилит была рада их видеть – и не понимала: как? Почему сейчас? Она судорожно начала моргать – и увидела тот же чай, пирог и руку Леона на своей руке. Леон, казалось, видел то же, но каким-то своим, внутренним зрением.
Он встал, поблагодарил за пирог и, сказав «мне пора», крепко обнял Лилит. Они оба понимали: сегодня родилось что-то важное. Когда старые обиды стали очевидны – и понятно, почему они были. Когда старые боли – поняты. Когда старые
добрые восприятия стали фундаментом для счастливых и целых людей. Когда благословение друг друга на новую жизнь выражается не в словах о прошлых сделанных или несделанных шагах, а в тотальном уважении.
Лилит осталась одна на кухне. Ясно, до дрожи в коленях, осознавала: Нам ничего не принадлежит, кроме нас самих и момента «здесь и сейчас». Нам принадлежит наше тело. Остальное – божественно. И важно каждый день делать выбор. Каждый день выбирать свой путь – без громких слов и прогнозов. Только с одним решением: «На всё воля Бога». И единственно важный путь – это путь души. А все люди в жизни – попутчики. И никто не знает, где и когда пути людей сойдутся. И насколько. И это было самое удивительное – и в то же время отрезвляющее – понимание. Делающее каждый жизненный момент настолько важным. Потому что он больше не повторится. Потому что этот чай, этот пирог, это объятие, этот взгляд – уже уходят в прошлое. Сегодня всегда становится вчера, каким бы оно не было! Чтобы стать частью того самого Архивного Леса. Куда она сможет прийти с Лесничим. И сказать: «Смотри. А ведь это было красиво. И больно. И исцеляюще. И навсегда».
Глава 4: Инициация огнём
(или: «Когда рвутся старые нити»)
«Иногда телу нужно заболеть, чтобы душа наконец проснулась». – Карл Густав Юнг
Лилит проснулась от жуткой тошноты. Единственное, что она успела сделать, – добежать до санузла. Поток желчи, вода, пот, рвота и понос… Еле собрав себя, она доползла до кровати. Тело горело огнём. Она слышала будильник, звонки с работы, голоса детей и их испуганные крики:
«Мама, что с тобой?» – но не могла даже ответить. Собрав последние силы, чтобы успокоить детей, она вызвала скорую. И в этот момент чётко прочувствовала свои же собственные строки: «тело рвёт всё изнутри». Но теперь, несмотря на беспомощность, слабость, бледность и тотальное горение в животе, Лилит знала: это и есть та самая инициация в нового человека. Та самая гусеница уже почти разложилась в коконе, но ещё не обрела форму бабочки.
Через полчаса ей стало значительно лучше. Она отправила детей в школу, а сама, взяв больничный, несмотря ни на что легла в кровать.
Это был день без внешних раздражителей: без просмотра ленты, книг, чая, еды, дел и даже мыслей. Только кровать. Только тело, которое почти не шевелилось. И восемь часов полной тишины.
Такого опыта у Лилит ещё не было. Даже когда она гуляла по лесу без телефона и наушников, она
могла петь, разговаривать с небом, листьями, обнимать деревья и рассматривать корни.
Но здесь была просто тишина. Молчание, поглощаемое в полное ничто. Лишь изредка проплывали слова и образы: новое время, новая я, женщина – это присутствие, световая семья, высшее я, всё ничто и всё всё, Бог…
Она была настолько слаба, что не было сил переживать, паниковать или думать: «А что же со мной произошло?» И только к вечеру, когда вернулись первые капли сил, появились знакомые голоса: страх – «А может, это вирус? Или желчный?»; обвинение – дети косвенно, но ясно выражали негодование: «Ты что лежишь? У нас уроки, проблемы…»; тревога матери – «Ой, я так испугалась!».
Всё это было естественно, но возникло лишь после возврата сил. А когда сил не было – были только мысли о светлом. О настоящем. Лилит вышла на улицу и увидела Богослову.
– Богослова? – удивилась она. – Я не сплю?
– Наоборот, – улыбнулась та. – Ты только просыпаешься. И ты это уже видишь и чувствуешь. Если хочешь, давай прогуляемся.
Они пошли в сторону парка. Лилит оборачивалась: одна ли она видит Богослову? Да, люди смотрели на неё странно – будто она шла и разговаривала сама с собой.
– Почему? – выдохнула Лилит. – Почему тебя никто не видит? Я схожу с ума? Богослова улыбнулась мягче.
– Нет, Лилит. Ты абсолютно в себе. Но все видют мир согласно своему восприятию, своей ширине и глубине. Ты дошла до слоя, где можешь видеть нас не только во снах и знаках, но и здесь, в своей реальности. Я пришла, чтобы ответить тебе на главный вопрос: что с тобой сегодня было?
– Да, да! – кивнула Лилит.
– А что ты сама почувствовала? Лилит начала медленно:
– Не знаю… Вроде стало плохо, и не было сил ни на что, кроме как лежать и слушать пустоту. А когда силы вернулись – снова «надо» и «должна», вокруг шум, суета, а с суетой – мои страхи и чувство вины…
« – Вот видишь», – сказала Богослова, и её фигура замерцала мягким светом. – А теперь вспомни: ты же уже всё знаешь. Почему не веришь до конца?
