Юлия Дубовицкая – Лилит-Осоль: Ключи одной души. Полное собрание из 7 частей (страница 11)
Со словами: «Я всегда его хранила, пусть теперь он будет с тобой, как символ моей любви. Каждое дерево в этом лесу будет помощником и источником энергии и твоих сил, когда ты будешь сомневаться или уставать, просто приложи руку к дереву или цветку, и ты найдешь новые силы и смыслы».
Мама поцеловала Лилит и удалилась, как будто и вовсе ее не было. Лилит растерянная, с грустью в глазах разворачивала переданный ей лист.
Ты, милая моя, родная мать,
Ты лучшее создание на свете!
Ты свет мой, нерушимый свет.
Я благодарна Богу и планете.
Я много плакала, ждала, искала одобренья.
Я много боли прожила, поняв простое озаренье.
Поняв, откуда знания идут, и что за ними скрыто!
Откуда свет идёт один, а где всё время сито!
Как много пройдено дорог, пока я осознала,
И только ты, всегда была одна,
так верно и неизменно одобряя.
Ты, милая моя, родная мать,
Ты лучшее создание на свете!
Ты свет мой, нерушимый свет.
Я благодарна Богу и планете.
Глава 22. Возвращение домой
Лилит остаётся одна в солнечном лесу. У неё на руках – последний, самый светлый листок. Грусть от расставания сменяется ощущением невероятной лёгкости и завершённости. Лилит обнимает дерево и чувствует всю полноту единства с природой. И в этой тишине она не просто чувствует ответы – она слышит смех.
Не громкий, не рядом. А где-то там, далеко, за пределами леса, в другом измерении её жизни. Чистый, звонкий смех Лучии, ее маленькой прекрасной дочери. И спокойный, обстоятельный голос Люка, что-то объясняющий, сына. Они были её самым большим и самым светлым проектом. Но сейчас она понимала: она не оставила их. Она вернула им их свет, освободив от груза своей нерешённой тоски. А себе – вернула право просто быть их источником, а не стройкой.
«Мои Люк и Лучия… – прошептала она, и губы сами сложились в улыбку. – Мои два самых ярких луча. Теперь я могу просто светить вам навстречу, не заслоняя собой ваше собственное солнце».
Она не была им нужна как «сильная мать» из прошлого. Им была нужна светлая, целая женщина, чей покой они могли бы чувствовать даже за тысячу вёрст. И теперь она становилась ею.
«Я жива. Я и есть жизнь, свет и целая вселенная», – произносит она уже твёрдо, обращаясь к лесу, к небу, к тем далёким лучам, что носили имена её детей.
«Да, дитя! Ты всё правильно поняла!» – тихо произнесла Веда, подходя. – «Ты собрала все ключи. Даже те, что носили имена. Теперь твой свет не делим на части. Он просто есть. И он достаточен для всех, кого ты любишь по-настоящему».
Они тихо и молча направились в сторону домика Веды. Тихо, спокойно и с полным пониманием.
Вернувшись, она не бросилась рассказывать Веде о Замке Эго, им обеим казалось, что они все это знали. Лилит просто положила все собранные листки – от алой розы до материнского благословения – в старый дубовый сундук. Закрыла крышку, как прочитанную книгу.
Войдя в комнату, увидела шикарное платье, красного цвета, из чистого шелка. Веда: «Это тебе дитя. Теперь ты готова, не только знать суть, но и учить ею других»
Лилит надела платье. Цвет был таким насыщенным, что казалось, будто в комнате вспыхнул тихий, тёплый пожар. Оно не кричало. Оно утверждало.
Простое по крою, оно облегало её фигуру не для соблазна, а для свободы движения. Она вышла в сад. В этом платье она не была ни королевой на балу, ни служанкой, обслуживающую чью-то жизнь. Она была стихией. Женщиной-Розой. Женщиной-Кровью. Женщиной-Огнём, который больше не жжёт себя, а согревает своё пространство. Веда, увидев её, не сказала ни слова.
Просто кивнула – кивок мастера, видящего, что ученик превзошёл учителя. И улыбнулась той улыбкой, в которой была вся мудрость мира: «Да. Теперь всё на своих местах». Лилит поливала розы. Алое платье и алые розы перекликались, как эхо. Но теперь это было эхо не боли, а гармонии. Она поливала свои корни, одетая в цвет своей сущности. Уроки кончились. Началась жизнь в своём цвете.
Глава 23. Больница Ночь
Из каждой палаты раздавались стоны и хрипы. Люди, встревоженные своим состоянием, только и разговаривали о пилюлях и о том, как же им плохо. Один гул перебивал другой. Каждый рассказывал, насколько он больнее, как будто мерились бесценной валютой!
Женщина лет пятидесяти достала чемоданчик и показывала свои запасы таблеток, как будто это слитки золота. Вторая спорила и говорила: «Нет, у меня больше!» Молодая девочка, смотря с ужасом, плакала: «Я же ещё молода, за что мне это!» А дедуля рассказывал, как же прекрасно иногда отдохнуть в больнице, тут так вкусно кормят!!
И сквозь этот шум, сквозь эту коллективную исповедь отчаяния, в сознании Лилит, всё ещё плывущей между сном и явью, сложились строки – точные, как диагноз, и горькие, как лекарство:
Стихотворение повисло в воздухе, как конденсат на холодных стенах. Оно вобрало в себя весь воздух этой ночи – больничный, стерильный, отчаянный. И в этой тишине после внутреннего голоса Лилит наконец открыла глаза.