Я хочу тишину послушать,
А при людях она не та.
И когда все уйдут отсюда,
И затихнет людской прибой,
Я немного одна побуду,
Я побуду, Ильич, с тобой…
И вижу я внутренним взором
Церковную узкую дверь.
Мне жаль этой церкви, которой
Нет в Шушенском больше теперь.
Двух ссыльных в той церкви венчали
Давно это было, давно.
Царапались мыши, стучали
Кедровые лапы в окно.
И вижу я внутренним зреньем,
Как пристально, из-под очков,
В затрепанной рясе священник
Взирает на еретиков —
Веселых, не верящих в бога,
Бунтующих против царя!..
Так пусто, темно и убого.
Так холодно у алтаря.
Мигают оплывшие свечи,
Свисает с иконы паук.
Мерцание медных колечек,
Застенчивость девичьих рук…
Я много бродила по свету,
Все, может быть, только затем,
Чтоб встретить на Севере эту
Песнь песен, поэму поэм.
И все-таки встречи не будет —
Ту церковь снесли, говорят…
Простим несмысленышей, люди —
Не ведали, знать, что творят!
За лесом туманятся горы,
Синеет Саянский хребет.
Вхожу я в ту церковь, которой
В сегодняшнем Шушенском нет…
А такое и вправду было,
Хоть и верится мне с трудом:
Кто-то начал со страшной силой
Украшать этот бедный дом.
«Что, мол, нам экскурсанты скажут?
Все должно быть на высоте!»
И повесили люстру даже
Расторопные люди те.
И портьеры (что подороже!)
Стали здесь «создавать уют»,
И слоны из пластмассы – боже! —
Протоптали дорожку тут.
И центральное отопленье
Провели за короткий срок —
«Как, простите, товарищ Ленин
В ссылке жить без комфорта мог?..»
Штукатурили в доме бревна,
У крыльца развели цветник…
И тогда, оскорбившись кровно,
Правда свой отвернула лик.
Стало в доме фальшивым что-то,
Сразу свой потеряло вес…
Годы шли, как на приступ роты —
Соскребали мы позолоту,
Бутафорский снимали блеск.
Нынче в доме, где ссыльный Ленин
Прожил несколько долгих лет,
